facebook ВКонтакте twitter
Электронный журнал фантастики. Основан в сентябре 2016 г.
Выпуск №3

Наталия Осояну. НОВОЕ ПЛАТЬЕ ДЛЯ СТАРЫХ СКАЗОК


(Об антологии The Starlit Wood: New Fairy Tales.)

 
Составители сборника The Starlit Wood: New Fairy Tales («Лес, залитый звёздным светом: новые волшебные сказки») Нава Вульф и Доминик Паризьен предоставили нам возможность ознакомиться с восемнадцатью рассказами по мотивам традиционных сказочных сюжетов. Среди участников сборника мужчины и женщины, известные авторы и те, кто заявил о себе относительно недавно; к творческой задаче они отнеслись с разной долей писательской смелости, и результатом стали очень непохожие друг на друга рассказы, которые в большинстве случаев способны удивить читателя и заставить его призадуматься над теми смыслами, что сокрыты в известных сказках гораздо глубже, чем обычно принято копать. The Starlit Wood — собрание рассказов, написанных в самой разной стилистике, от вестерна до поэтичной НФ с заходом в психоделическую прозу. Впрочем, даже отдаляясь весьма далеко от сказочных прообразов, эти истории не теряют связи с ними, и мы по-прежнему способны понять, без помощи примечаний или разъясняющих послесловий, с чего всё начиналось.

Не секрет, что волшебные сказки в наше высокотехнологичное время продолжают оставаться источником вдохновения для художников, писателей, создателей кино- и анимационных фильмов — словом, всех, кто желает рассказать некую историю, апеллируя к глубинным архетипам, понятным человеку любой культуры. Спящая принцесса, Красавица и Чудовище, Золушка, Красная шапочка вовсе не прикованы навеки к западноевропейской сказочной традиции: их «родственников», близких или дальних, можно встретить в других краях — и пусть зваться они будут по-другому, тот, кто уже слышал ту или иную сказку, узнает её в любом обличье. Как правило, примерно по такому же принципу строится восприятие сказок с поправкой на время действия: можно усадить Золушку в роскошный автомобиль вместо кареты, но от этого она не перестанет быть Золушкой. А Чудовище, ставшее таковым не в силу колдовства, а по причине мутации или неудачного эксперимента, всё равно будет вести себя согласно изначальной «сказочной роли».

Устойчивость культурного кода волшебной сказки в большинстве случаев воспринимается как творцами, так и читателями или зрителями в качестве непреложного закона. Но действительно ли сказки отличаются такой незыблемостью и не кроется ли в их постоянстве некое лукавство?

Мы живём в совершенно иное время, нежели современники Шарля Перро или братьев Гримм, не говоря уже об их предшественниках. Наше мировоззрение строится на основе иных ценностей. Вещи, которые в те времена казались естественными и ничуть не безобразными, мы воспринимаем по-другому. По этой причине сказки — в особенности те, что лучше всего знакомы широкой публике, — давно подвергаются адаптации, и если вместо версии, прошедшей цензуру, дать оригинал несведущему читателю, то последний может сильно удивиться.

Например, в уже упомянутой «Золушке» сёстры главной героини одна за другой искалечили себе ноги, чтобы надеть злополучную туфельку, и по пути во дворец принц дважды услышал одну и ту же песенку в исполнении голубей, стороживших могилу Золушкиной матери:

Погляди-ка, посмотри,
А башмак-то весь в крови,
Башмачок, как видно, тесный,
Дома ждет тебя невеста.

В итоге злодейкам ещё и выклевали глаза, что заставляет вспомнить скорее о детских страшилках, которые рассказывают у костра в летнем лагере, чем о современной, смягчённой и облагороженной версии старой истории. Впрочем, иногда цензура не требуется, ибо популярность альтернативных — диснеевских — сказок так велика, что надёжно затмевает оригинал. Вряд ли кто-то способен представить себе русалочку Ариэль спящей на бархатной подушке у принца под дверью, с его милостивого позволения — а ведь в изначальной истории всё было именно так.

Таким образом, сказки всё же не остаются неизменными на протяжении многих поколений, наоборот — всякий раз родители рассказывают их детям чуть-чуть по-другому, а сами дети, вырастая, вполне способны отыскать в них иной смысл, будь он практического или умозрительного свойства (по-настоящему хорошие сказки адресованы и детям, и взрослым). С каждым поколением творцов дело обстоит похоже: кто-то повторяет услышанное, добавив от себя деталей антуража, изменив тональность с минорной на мажорную или наоборот, но есть и те, кому больше по нраву разобрать сказку на кубики-архетипы и сложить из них что-то совершенно новое, необычное и — если хватит таланта и мастерства — обладающее самостоятельной ценностью.

Как упоминают в предисловии к сборнику составители, переработка классической сказки может происходить разными способами, и в некоторых случаях она связана с перемещением персонажа в географические условия, максимально непохожие на исходные. Этим путём пошли Шеннон Макгвайр в рассказе Inthe Desert LikeBone («В пустыне, точно кость») и Гарт Никс в рассказе Penny ForMatch, Mister? («Пенни за спичку, мистер?»). В обоих случаях мы имеем дело с вестернами. Красной Шапочке переезд в пустыню парадоксальным образом пошёл на пользу: в изначальной сказке Лес был местом обитания опасных существ (понятно, что сказочный волк — образ фигуральный, собирательный) и противостоял надёжным стенам Дома, чью дверь следовало держать плотно закрытой, но Магвайр в своём рассказе, где леса как такового нет, задаёт совершенно иную тональность повествования и совершенно иной главный вопрос. Очень ли страшны те волки, что водятся за домашними стенами, и не случается ли порою так, что внутри Дома обитает кто-то куда страшней? «Всегда будут волки, пусть даже некоторые из них разгуливают в нарядах из человечьей кожи. Всегда будут леса, пусть даже кое-какие из них трудно увидеть. И всегда будут маленькие девочки, которые сходят с тропы в поисках чего-то бОльшего, чего-то лучшего, и находят собственное спасение на границе утра и полуночи». А вот Гарт Никс превращает андерсеновскую «Девочку со спичками» в мстительного демона, явившегося в мир, где помимо шерифов действуют и охотники на сверхъестественных созданий. В рассказе нет философско-психологического подтекста, весь его конфликт лежит на поверхности. И пусть финал истории способен удивить читателя, это не самая лучшая разновидность удивления — перед нами, по всей видимости, лишь часть какой-то более масштабной истории, и ей не хватает самостоятельности.

Вестерн — не самый необычный антураж, который можно выбрать для сказки; четыре других автора взглянули на классические сюжеты сквозь призму научной фантастики. Дэрил Грегори в рассказе Even the Crumbs Were Delicious («Даже крошки были вкусные») изобразил близкое будущее и этаких Гензеля и Гретель, забредших не в пряничный домик, но в логово дилера, где друзья скоропостижно скончавшегося хозяина как раз собрались устроить по нему поминки и обклеили все стены съедобными наркотическими обоями. Макс Гладстон в рассказе Giantsin the Sky («Небесные гиганты») совместил сказку про Джека и бобовый стебель с постапокалипсисом, где в роли великанов — постчеловеки, а к обиталищу последней «великанши» ведёт космический лифт. В этом рассказе в необычном контексте упоминается и финский писатель Ханну Раяниеми, автор знаменитого «Квантового вора». Альетт де Бодар выбрала в качестве основы малоизвестную вьетнамскую сказку про охотника, который благодаря волшебной жемчужине научился понимать язык зверей, и в необыкновенно поэтичном рассказе Pearl («Жемчужина») поведала историю о далёком будущем, космической империи с замысловатыми порядками и реморах — роботах, наделённых самосознанием. Кэт Ховард в рассказе Reflected («Отражённый») повествует об учёных, чьи эксперименты с зеркалами вынуждают их соприкоснуться с иным миром — возможно, тем самым царством Снежной королевы из всем известной сказки. Каждое из четырёх названных произведений обладает определённым качеством, которое выделяет его на фоне остальных: рассказ Дэрила Грегори ироничный и смешной, Макс Гладстон жонглирует сказочными образами и экспериментирует с типографикой, Альетт де Бодар дарит читателям поэтичную и по-восточному изящную историю, а рассказ Кэт Ховард — лиричный и мягкий, и, несмотря на героев-учёных, он в бОльшей степени похож на сказку, чем три другие рассказа.

Следующая четверка уходит от сказочности дальше прочих, формально сохраняя привязку к своим фольклорным и литературным прообразам. В двух из рассказов сказочные элементы играют явно вспомогательную роль, и сами произведения относятся скорее к магическому реализму, чем к фэнтези или научной фантастике. Это Familiaris («Приживала») Женевьевы Валентайн и Badgirl, the Deadman, and the Wheel of Fortune («Плохая девочка, Мертвец и колесо удачи») Кэтрин М. Валенте. «Приживала» основан на сказке под названием «Волки» из сборника немецкого фольклориста XIX века Франца Ксавьера фон Шонверта. Сказки Шонверта отличаются от схожих по тематике сказок братьев Гримм большей сюрреалистичностью. В рассказе Валентайн мы также имеем дело с сюрреалистическим повествованием, в котором пересекаются две линии: королевы, которая бросила семерых сыновей в лесу и должна за это понести наказание, и женщины из нашего мира и нашего времени, для которой бремя материнства равносильно пляске в железных башмаках. В интерпретации Валентайн королеву очень жалко: она, конечно, поступила с собственными детьми жестоко и подло, но месть короля за содеянный поступок спустя восемнадцать лет, как ни крути, самое настоящее извращение. Однако суть рассказа не столько в сюжетных перипетиях, сколько в вопросах, которые он задаёт, и вопросы эти касаются социальных ролей, женских судеб и ожиданий — то есть вещей совсем не сказочных. Рассказ Кэтрин М. Валенте и вовсе можно отнести к психоделической прозе и списать всё «волшебство» на наркотик, под воздействием которого к финалу истории будут все три персонажа — Плохая Девочка, её отец-наркоман и его друг-дилер Мертвец, похожий не то на Румпельштильцхена, не то на самого дьявола. Казалось бы, в этом стильном, метафоричном, но необычайно горьком и грустном рассказе нет никакого подтекста, и вместе с тем «Плохая девочка, Мертвец и колесо удачи» — единственное произведение в сборнике, которое, невзирая на творящуюся фантасмагорию, выглядит настоящим, и от этого просто дрожь берёт.

Рассказ Стивена Грэма Джонса Some Wait («Некоторые ждут») — триллер, основанный на истории Гамельнского крысолова, где роль волшебной дудочки играет компьютерная игра. Автора больше интересует судьба взрослых, чем детей, и он рисует очень мрачную, депрессивную картину, в которой для фантастического элемента нашлось совсем мало места. Ещё один рассказ, в котором фантастика выступает подпоркой для сюжета, а не сюжетообразующим элементом — When Lay Frozen («Когда лежала я, застывшая») Марго Лэнеган. С одной стороны, история довольно точно пересказывает ту часть сказки про Дюймовочку, где она попадает к старой мыши-полёвке и знакомится с кротом. С другой стороны, сказка Лэнеган написана для взрослых, и судьба Дюймовочки приобретает в ней особые черты и едва ли не фрейдистскую трактовку, в которой пробудившаяся от ледяного сна Ласточка становится символом пробуждения самой героини.

Оставшиеся восемь рассказов больше похожи на сказки, чем предыдущие, и каждый из них таит свои сюрпризы. В рассказе Seasons of GlassandIron («Сезоны стекла и железа») Амаль Эль-Мохтар встречаются героини сказки братьев Гримм «Стеклянная гора» и английской народной сказки «Чёрный бык Норроуэйский» — и ничего удивительного, ведь стеклянные горы есть в обеих сказках. The Briarand the Rose («Шиповник и Роза») Марджори М. Лю — нестандартное во всех смыслах переложение истории «Спящей красавицы», где у Красавицы и Злой королевы одно тело на двоих, а роль принца досталась отнюдь не принцу. Король лесных эльфов требует умножить его серебро героиню рассказа Наоми Новик Spinning Silver («Выпрядая серебро»), но та не унывает и решает проблему. София Саматар предлагает читателям поэтичную и витиеватую историю под названием The Tale of Mahliya and Mauhub and the White-Footed Gazelle («Сказание о Малии, Мохубе и Газели с белыми копытцами»). Композиция и общая атмосфера этой сказки заставляют вспомнить о «Тысяче и одной ночи», но на самом деле перед нами новая версия одноимённой сказки из сборника Tales of the Marvellous and News of the Strange («Сказания о чудесном и вести о странном») — этот сборник X века уцелел в единственном экземпляре в одной из библиотек Стамбула, его перевод на немецкий появился в 1933 году, на английский — в 2014, а на русский книга пока что не переведена. Джеффри Форд в рассказе The Thousand Eyes («Тысяча глаз») превратил сказку о зове смерти, перед которым невозможно устоять, в историю о таинственном баре, где даёт концерты исполнитель с чарующим голосом, и о художнике-неудачнике, который сорвёт очередное выступление с помощью совсем не сказочного предмета — фотоаппарата «Полароид».

Карен Тидбек в рассказе Underground («Под землёй») предлагает переложение известной норвежской сказки «На восток от Солнца, на запад от Луны» и радикальным образом меняет финал — он становится более жизненным, но контрастирует с общим сказочно-нереальным тоном рассказа, и эта история кажется незаконченной. В забавном сюрреалистичном рассказе Чарли Джейн Андерс The Super Ultra Duchess of Fedora Forest («Герцогиня Супер-Пупер из Леса Федор») мы видим безумный мир разумных животных и оживших продуктов питания, а главные герои этой истории — мышка, птичка и колбаска, что в общем-то соответствует прообразу, сказке Андерсена, но вот  история об этой «нестандартной семейке» получилась совсем другой. И, наконец, Теодора Госс предлагает читателям милый рассказ о путешествии в волшебный край в поисках собственной тени The Other Thea («Другая Теа»), написанный по мотивам сказки Андерсена «Тень».

Нужно заметить, что многие рассказы затрагивают темы, которые становятся всё более актуальными для общества. В первую очередь речь идёт о гендерных стереотипах. Женщины, ставшие героинями этих новых сказок, куда более деятельны и самостоятельны, чем дамы из сказок-первоисточников, и подчас их образы весьма нестандартны — в качестве примера можно привести дуэлянтку Шиповник, ставшую своеобразной реинкарнацией архетипа «прекрасный принц», из рассказа Марджори М. Лю, Табиту и Амиру из рассказа Амаль Эль-Мохтар, которым для спасения вовсе не понадобились принцы или Красную Шапочку из рассказа Шеннон Магвайр, которая спасается, в общем-то, самостоятельно. Исключение — полностью утратившая свободу воли Томмелиза из рассказа Марго Лэнеган, но таков авторский замысел: показать пробуждение героини. А сказочную семью, состоящую из мышки, птички и колбаски, автор рассказа — Чарли Джейн Андерс, гендерквир и транссексуальная женщина — демонстрирует как пример реальной нестандартной семьи. Можно по-разному относиться к этим новым реалиям и темам, но одно неоспоримо: если есть вопросы, то найдутся и те, кто предложит ответы — нетривиальные, логичные и запоминающиеся.

 
***

Итак, Доминик Паризьен и Нава Вульф вместе с восемнадцатью авторами, чьи произведения собраны под обложкой антологии, с уверенностью заявляют: сказкам — быть, пусть даже в наше время волки и прочие чудища обитают отнюдь не в лесах, а волшебство творит наука. Сказки приходят к нам в новом обличье, не переставая от этого быть сказками. Cборник The Starlit Wood: New Fairy Talesудачный, многогранный, сочетающий известных авторов и новичков, практически лишён слабых и проходных рассказов. Больше половины произведений в сборнике заслуживают всяческих похвал, а блестящие работы Валенте, Форда, Саматар, де Бодар, Лю и Магвайр можно рекомендовать самому взыскательному читателю. Для ценителей же сказок, старых и новых, он просто обязателен к прочтению.




Поделиться публикацией:
667
Опубликовано 09 мар 2017

© 2016-2017 Континуум Правовая информация /
ВХОД НА САЙТ