facebook ВКонтакте twitter
Электронный журнал фантастики. Основан в сентябре 2016 года.
Выпуск №4

Грэй Ф. Грин в пересказе Александры Давыдовой. ЛЕЙДЕНСКАЯ БАНКА С ПАУКАМИ, ИЛИ К ВОПРОСУ СИММЕТРИИ

Грэй Ф. Грин в пересказе Александры Давыдовой. ЛЕЙДЕНСКАЯ БАНКА С ПАУКАМИ, ИЛИ К ВОПРОСУ СИММЕТРИИ
(рассказ)


Бывают дни, похожие на вывернутую наизнанку перчатку. Мятые, скособоченные, с торчащими из внутреннего шва нитками, с короткими трубочками-обрубками вместо длинных изящных пальцев. Блестящая пуговица из черной жемчужины, кружевная отделка, ажурная вышивка совсем не видны, прячутся внутри тряпичных складок, а ты и так, и эдак примериваешься, как бы натянуть на себя этот нелепый комок.

Так и этот день, как ни встряхивай его, как ни верти, не желал садиться правильно. Селина быстро шагала по тротуару, то и дело оступаясь, нервически передергивала узкими плечами и болезненно щурилась на полуденное солнце. Оно то пряталось за облаками, то прорывалось до дна улицы, отражалось и дробилось в оконных стеклах, пускало под ресницы прохожим надоедливых огненных мушек. Оставалось только шипеть сквозь зубы и все быстрее стучать каблучками – глядишь, и не догонит.

– Се… Селина, погодите!

Она замерла, будто натолкнувшись на прозрачную витрину модистки, за которой демонстрировали нарядных горожан: детей в накрахмаленных воротничках, их мамаш, похожих на садовые лилии, и серьезных отцов. Чуть менее серьезных, чем того требовал праздник – у тех, кто старательно изображал на лице торжественность, в уголке рта, под усами, нет-нет, да и мелькала улыбка. Выдохнув сквозь зубы, Селина медленно обернулась.

Он, должно быть, хотел тронуть ее за локоть, но не решился – так и замер с глупо протянутой рукой. Прерывисто сопел, будто пробежал половину набережной за отходящим катером, переминался с ноги на ногу – эдакий цирковой медвежонок.

– Это и вправду вы?

– Кейд, вы противоречите себе. Сначала называете меня по имени, потом сомневаетесь в принадлежности к нему.

– Но…

– Да, это и вправду я, – Селина решительно протянула руку, крепко сжала пальцы собеседника и энергично их потрясла.

Кейд покраснел и окончательно потерял дар речи.

Селина отвернулась и зашагала прочь. Все равно догонит. Будет трусить рядом, как спаниель, преданно пытаться заглянуть в глаза, уворачиваться от встречных прохожих. Обязательно наступит в лужу, треснется о фонарный столб, толкнет её пару раз и сам придет в ужас от собственной неуклюжести. Если повезет, отстанет на площади – там сейчас не протолкнешься, затеряться в толпе проще простого. А если не повезет… Без Кейда вывернутый наизнанку день никак не мог обойтись.

Справедливым было бы заметить, что не только сегодня… Каждая смена дня и ночи для Селины Гордон топорщилась изнаночными швами – вот уже чуть больше девятнадцати лет, с того-самого несчастливого утра, когда двое нянек не доглядели за маленькой дочерью графа, и на нее свалилась зеркальная секция в зале приемов. Селине до сих пор снилось, как она скользит и кружится, пританцовывает по начищенному до блеска полу, приплясывает вокруг своей оси, а потом видит, как часть стены медленно кренится вниз. И она, загипнотизированная собственным отражением, вместо того, чтобы бежать прочь, стоит и мелко испуганно дышит, зачем-то улыбаясь.

Нянек тут же прогнали – «за реку, в пекло, на корм китам!» кричал отец не своим, визгливым голосом, бушевал как майский шторм. Граф Карлайл Гордон привык, что с его собственности относились с великим тщанием, а не разбивали вдребезги и не кроили насквозь, до кровавой пены. Злые языки, правда, утверждали, что, вбежав в зал, он сначала бросился ощупывать тяжелую серебряную раму, оскалившуюся осколками, а дочь каталась по полу, держась за лицо, пока не подоспели слуги. Однако слухи эти сомнительны. Карлайл ценил вещи пропорционально вложенным усилиям, и вряд ли кто мог счесть, что деньги, потраченные в антикварной венецианской лавочке, и тщательная доставка зеркала в Кето по морю могут сравниться со смертью любимой жены в родах.

К тому же, зеркало ремонту не подлежало, а дочь еще можно было подлатать. «Переделать, только переделать, разве такие раны зашьешь», – шептались по углам, но вслух роптать не решались. Карлайл не любил лишней болтовни. Когда семейный доктор пожал плечами и сказал, что девочке не выжить, граф лично отправился на поиски достойного специалиста, а недостойный отправился в общественную больничку за рекой, упав в социальной иерархии на десяток уровней. Карлайл вернулся с молчаливым сиамцем, и тот заколдовал над маленьким тельцем, сращивая разрубленные сухожилия, порванные вены, извлекая мелкие иголочные осколки из-под век, выправляя мешки костных пазух. И ведь сумел. Собрал мозаику, свел наживую, слепил поплывшую было плоть. И пропал тем же вечером. То ли отбыл из Кето с деньгами, которых хватит до конца жизни, то ли опустился в мешке с камнями на дно залива – эти две версии были наиболее популярны среди тех, кто задумывался о судьбе сиамца.

Бинты снимали по очереди: сначала руки, потом шея и грудь. Лицо оставили напоследок. Новая нянька не сразу поняла, в чем подвох, и закудахтала довольно – мол, ни шрамов, ни торчащих ниток, красота-то какая! А трехлетняя Селина, впервые углядев себя новую в зеркале, взахлеб зарыдала – отражение напугало ее до судорог.

В профиль она осталась очаровательной девчушкой. Только вот беда: посмотришь справа – восхитишься прямыми четкими линиями, ровно очерченным носом, треугольному мыску брови, крепко сжатым решительным губам, а заглянешь слева – умилишься округлому силуэту со вздернутым носишкой и капризными губками, повторяющему изящные линии анаграммы на белоснежных носовых платочках Селины. Будто два разных человечка перед тобой, и оба прелестны, пока не повернутся в анфас. Ни на чешуйку летучей рыбы, ни на каплю морской воды не позаботился сиамец о симметрии – а потому вариант с его путешествием в мешке все же представлялся более достоверным.

Несовпадения правой и левой сторон лица завораживали, заставляли всматриваться до боли, в тщетных попытках понять и просчитать неправильность, оправдать свербящее любопытство, натянуть нестыкующиеся черты на каркас собственных представлений о прекрасном. Вот уже девятнадцать лет окружающие видели в Селине редкий пример сочетания красоты и уродства, заставляющий сознание плыть и покачиваться на волнах действительности почище сомских бобов. Селина же предпочитала себя не видеть и последовательно соблюдала этот каприз, методично мстя зеркалам, до которых умела дотянуться. Начиная с четырех лет – и до сегодняшнего утра.

Родись она в чуть менее знатной семье, все могло бы сложиться иначе. Но каждодневный опыт столкновения с исключительно красивыми вещами, с правильными линиями, с каллиграфическим почерком отца, с выверенным порядком блюд на столе во время приемов пищи – все это усугубляло пропасть между несимметричной действительностью и ночным шепотом под подушку. Сжимая мокрые кулачки, ворочая исцарапанными скулами по шелковой простыне – «чуть-чуть, пожалуйста, ну хотя бы чуть-чуть ровнее, ну, что тебе стоит!». Со временем у них с отцом сложился маленький ритуал: Карлайл дарил на день рождения дочери огромное ростовое зеркало, а Селина, тщательно изучив усугубившийся дисбаланс собственных черт, самолично подтаскивала подарок к окну третьего этажа и вышвыривала его вниз, на мостовую. В момент, когда веер осколков взмахивал в воздухе, ей казалось, что у вывернутой наизнанку действительности еще есть шанс на ее дружбу.

Подружек у нее не было, но сплетни и пересуды добираются даже до отшельников, что уж тут говорить о девочке-подростке, которая не прячется по темным углам, а выезжает в свет с отцом и любезно разговаривает с каждым, чья наружность кажется ей достаточно приятной. Шепотом повторяли одно и то же имя: Селина однажды почти решилась, и после утомительной поездки по магазинам приказала кучеру править в сторону Горелой слободы. Остановилась на углу, приоткрыв рот, долго глядела на вывеску «Лидия Ван-дер-Ваальс – модистка» и даже сделала шаг, другой… но затряслась всем телом, скомкала в кулачке носовой платок и, всхлипнув, забралась в экипаж обратно.

– Домой, Якоб! – Вытолкнула из горла непослушные слова, откинулась на мягкую спинку сиденья и задышала мелко-мелко. Как тогда, глядя на собственное, ровное еще, кренящееся к полу отражение.

Не наяву, но во сне, на границе сумерек, у Селины под кожей осталось воспоминание грубых пальцев, которые мяли, лепили, скручивали, растягивали ей губы в немом крике, царапали ногтями кости изнутри, вправляли съехавшую набок гортань. И остался голос – тихий, убаюкивающий, сладкий до тошноты голос, который на чужом языке напевал то ли заклинание, то ли считалочку. И вслед за голосом глаза, и брови, щеки и ямочки на щеках начинали дрожать и шли в хоровод, закручивались по часовой стрелке, замешивали из лица значок из капли света и капли тьмы. Возможно, именно он казался сиамцу наивысшей симметрией, ты – мне, я – тебе. Чок-дэ – или как там оно правильно называется?.. Пережить такое снова она была не в силах. Страх перед перекроем гнездился глубоко под ребрами и ныл, тянул, пронизывающе холодил. Не позволял явиться на порог к Лидии Ван-дер-Ваальс, модистке, и привести лицо в соответствие с модой…

…Спешащий навстречу бугай с красной шеей, похожей из-за слишком тесного воротничка на перетянутую веревкой ветчину, задел Селину плечом и выругался под нос. Девушка пошатнулась, и Кейд тут же подхватил ее под локоть:

– Осторожно! Вы в порядке? Вам не больно?

– Все хорошо, - Селина ободряюще улыбнулась мимо собеседника и сглотнула. Не больно. Ей всегда не больно. Потому что разбитая коленка, ожог кипящим чаем или когти сумасшедшей чайки, спикировавшей тебе на голову во время прогулки, – это ничто в сравнении с грубыми желтыми пальцами и визгливым голосом отца: «Ты! Маленькая дрянь, это ты его уронила!»

– Мы ведь идем на парад?

– Я просто гуляю. Отличный ноябрьский день. Разноцветные листья. Веселые люди, что может быть приятней. А вы? Неужели вы шли на парад, а теперь пропускаете его ради меня? Это так трогательно.

– Я… Я думал, что если мы случайно его увидим… ведь если и дальше по этой улице… - Кейд снова начал сражение с демонами немоты и смущения.

Потому что нечего досаждать приличным девушкам. Если они сами не просили твоего общества. Так-то.

Впервые Селина заметила его в «Ла Гвардиа» на открытии сезона в прошлом году. Ей стало жарко и, обмахиваясь сложенной программкой вместо веера, глазея от скуки по сторонам, она почувствовала на себе пристальный взгляд. Кейд сидел двумя рядами ниже и, свернув шею, открыто любовался Селиной. Не пытался прикидывать, просчитывать, как бы и что изменить в ее лице – просто восхищенно глядел.

«Полное отсутствие вкуса», - подчеркнула в уме Селина, и это был второй гвоздь в гроб их несостоявшемуся взаимному чувству. Первым же стала внешность Кейда.

Он был некрасив. Маленькие глазки с тяжелыми веками. Щуплая шея – несмотря на молодость, уже дряблая. Торчащий кадык. Округлая, слишком мягкая для мужчины, линия челюсти, жабий рот. Элементы чужой внешности Селина раскладывала по мысленным коробочкам и на каждую клеила аккуратный ярлычок – «не годится», «не годится», «никуда не годится». Еще бы. Когда ты вырос среди исключительно красивых вещей – не считая собственного отражения – отнюдь не хочется мириться с чьими-то недостатками. Горящий взгляд, доброта, смелость и щедрость, внутренняя сила и порядочность не значили для Селины ровно ничего, если были недостаточно нарядно завернуты.

У нее не было недостатка в обожателях… одни обожали отцовские деньги, вторые – статус, третьи просто скучали, но Кейд оказался самым упорным. Он присылал ей новые книги – «коллекционный экземпляр! поглядите, какая обложка!», будто случайно сталкивался на улице, даже пытался вслед за ней стать членом поэтического кружка, но был изгнан с позором после попытки срифмовать розы и слезы.

Сплошные слезы. Иначе и не скажешь.

– А почему вы сегодня пешком? С такой тяжелой сумкой…

Селина поправила саквояж из темно-вишневой кожи, плотнее прижала его локтем к боку и улыбнулась.

– Вы ведь сами сказали, что на парад лучше идти пешком.

– Но мы…

– А мы как раз идем на парад. Разве нет? Только забежим кое-куда по дороге.

Все правильно. Именно пешком. Селина с вечера позаботилась о том, чтобы несколько лошадей в конюшне занедужило. Мерри и Куно лежали на боку, пуская пену между желтых широких зубов, тяжело втягивая воздух слизистыми ноздрями с налипшими соломинками. Не было и речи о том, чтобы их запрягать. А отцовы лошади – вот ведь совпадение! – были здоровы. Он укатил по делам с самого утра… должно быть, чтобы подобраться поближе к Канцлеру. Под бочок к нему. В день Бойни. Карлайл всегда говорил, что моменты триумфа нужно разделять с нужными людьми и в следующий раз они улыбнутся при виде тебя. А улыбка – первый шаг к сотрудничеству.

Сегодняшнее дело Селины было не менее важно, чем правильный подход к Канцлеру. Только вот путь к нему пролегал пешими тропами. И попутчик… до поры до времени попутчик будет ей на руку.

Девушка улыбнулась правой стороной рта – серьезная улыбка для планов на будущее – и мягко тронула Кейда за плечо.

– Идемте. Я хочу показать вам кое-что.

– Правда?

– Истинная. Вы что-нибудь понимаете в драгоценных камнях?

– Я.. нет… но…

– Или, по крайней мере, поможете бедной девушке разговаривать с ювелиром? – Она прижала сумку к груди и театрально вздохнула. Почему только влюбленные так верят в драматические жесты? – Мне все время кажется, что он хочет меня обмануть. А если вы побеседуете. Как мужчина с мужчиной…

Кейд расцвел. Трепетно взяв Селину под локоть, он свернул в узкий переулок – как раз вовремя, чтобы не столкнуться с группой парней, вооруженных дубинками. Они гнали по проспекту мелкую черную фигурку в балахоне, бранясь и ухая.

На соседней улице, как раз по ходу парада, толпа вскипала разноцветными кругами. Слышались крики, ругань, детский плач. И шепотки во все стороны, как волны от брошенного в болото камня:

– Морлоки!

– Снова ребенка стащили!

– Твари!

– Ату его!

– Жги подземных!

– Лови, лови! Уходит!..

…Ничего этого Селина уже не слышала. Кровь постукивала у нее в ушах в такт быстрым шагам, сердце взмывало в такт – ну же, ну же… Если перчатка вывернута наизнанку, нет смысла ее надевать. Нужно попытаться вернуть ее в исходное положение. Главное – найти за какой палец потянуть.

Ювелирная лавка – приземистая и основательная, похожая на жилище сказочного гнома, который на старости лет остепенился, покинул рудники и перебрался в лучший город земли, – глядела пузатыми витринами на тихую зеленую улочку. Звуки парада, крики толпы и взвизгивания клаксонов доносились сюда чуть слышным шорохом. За толстым стеклом на бархатных подставках поблескивали полудрагоценные камни. Щурился кошачий глаз, переливалась яшма, игольчатыми блестками подмигивал авантюрин. Селина шагнула на широкую низкую ступеньку и взялась за медное кольцо.

– Бом-м-м-м… – звук, казалось, не только отправился за хозяином внутрь дома, но и для верности двинулся обходить весь квартал.

– Бом-м-мм… – от него дрожали поджилки и резонировал воздух в легких.

– Леди Гордон, добро пожаловать, – ювелир, в отличие от своего жилища, вовсе не походил на сказочного рудокопа. Был высок, бледен, уныл, как маринованная минога, и голос имел тусклый, как будто все значительные ноты тот отдал кольцу на двери. – Проходите. И вашего спутника приветствую, не имел чести быть знакомым ранее…

– Кейд Лолли.

– Сюда, будьте добры.

«И фамилия у него мерзкая», – Селина нагнулась над витриной с кольцами. Зашевелила губами беззвучно, вытянула пальцы перед собой – как будто примеряя невидимое украшение.

– Как вы думаете, Кейд, какое из этих колец могло бы подойти к нашей помолвке?

Смотрит щенячьими глазами. Крутит пуговицу на жилете. Пальцы дрожат. Рот, как у галки, жадный, широко распахнутый от удивления. Так и хочется насовать туда жирных дождевых червей.

– Какое бы вы хотели мне подарить? Подойдите поближе, давайте рассматривать вместе.

Подошел. И даже рот не забыл закрыть. Молодец.

– Я очень люблю сюрпризы, поэтому не хочу знать, какое именно кольцо вы для меня выбрали. Потому поступим так – я пройду в соседнюю комнату, присяду у камина – это ведь можно, мистер Зюйс? Не сочтете это вторжением в личный быт? А вы пока обсудите, какое украшение лучше подойдет к моим глазам.

И ухмылка – левой стороной рта, ностальгически злая. «К моим глазам лучше всего подойдут зеркальные осколки в оправе из ресниц».

Селина прошла в гостиную. Села в кресло у огня, чинно сложила руки на коленях, отказалась от чая – «нет, нет, я ничуть не буду скучать, мужчины, занимайтесь своими делами!». Дождалась шороха голосов из торгового зала, бесшумно встала, подошла к камину. Инструкцию она заучила наизусть, и с первого раза надавила на нужный кирпич – часть стены уехала в сторону, обнажила сырую черную нишу. Девушка заглянула в темноту, смешно, по-птичьи топорща подбородок, но ничего не разглядела.

Достала большой круглый кулон – колбочку со светляками, последний подарок отца… хорошо бы он стал действительно последним! – встряхнула насекомых. Те в ответ засветились мягким сиренево-зеленым цветом. Селина шагнула в темный проход, не оглядываясь, и побежала вниз по ступенькам, ведя пальцами левой руки по влажной стене. Другой рукой она прижимала к себе саквояж, неосознанно покачивая его на груди, как младенца. Неродившегося. Ничего-ничего. Скоро родится!

Через сотню ступенек проход расширился. Повернул и вывел ее к широкому низкому лазу. Под его потолком тускло мигали оранжевые лампы. Воздух был тяжелым и спертым, как тухлая вода. Селина аккуратно поставила саквояж на пол, вытащила черный плащ с широким капюшоном, медленно и тщательно завязала тесемки под подбородком, достала из кармашка мелок и зажала его в кулаке. Так. Куда теперь?

– Се… Селина! – разнеслось под сводами, прокатилось эхом вдоль по тоннелю. – Там. На улице… Волнения! Хозяин к двери, а я вас искать… Зачем вы сюда спустились?

– Я заблудилась, - на этот раз она улыбнулась обоими уголками рта. – И теперь ищу путь домой. Хотя вы все равно не поймете…



Пару лет назад поэтический кружок неожиданно стал бальзамом для ее изрезанной души. Словесная симметрия и рисунок рифм примиряли ее с действительностью. Особенно если закрыть глаза.

Слух дочери Карлайла Гордона также привык к утонченным блюдам: скрипичные концерты, еженедельные походы в оперу, почти не скрипучее и надраенное до блеска жерло патефона. Строфы вполне ложились в этот рисунок.

Кружок собирался на квартире одного из университетских преподавателей, чеха Владека с малозвучным и сложнопроизносимым именем с переизбытком шипящих. Ходили туда в основном студенты младших курсов: восторженные юноши и говорливые барышни. Первые, чтобы покрасоваться. Вторые, чтобы подхватить жениха из самых талантливых и красивых. Они приходили и уходили, зачитывали строчки с листка, смущались, смеялись, зажимались по углам. Всем им не было никакого дела до настоящей красоты слова – то ли дело сам Владек, его сын Матеуш, переименованный до благозвучного иностранного Матю, и Герман, студент-химик со старшего курса.

Эти трое знали толк в словах – и в убеждении, как позже обнаружила Селина.

Именно Матю как-то в шутку сравнил ее с морлочкой: «Красота у тебя, знаешь, эдакая нездоровая, нечеловеческая… говорят, подземники все такие. Среди них звездой бы слыла, зуб даю!» – и с тех пор девушка обнаружила в себе болезненную страсть к подземным жителям. Спустившись из окна спальни по веревочной лестнице, бродила по улицам одна поздними вечерами. Все ради того, чтобы иметь хотя бы шанс заглянуть под капюшон… Ах, нет. Ведь у них там маски.

Именно Герман осторожно, исподволь вывел ее на откровенный разговор. Сначала Селина подумала было на сердечные дела, но того волновали гораздо более широкие масштабы – пульс всего общества, всего города, всего мира! Идеи наивного социализма, которые проповедовал студент, нашли отклик в ее уме. Они подкупали своей… симметричностью. В своем нынешнем виде Кето напоминал девушке ее лицо: фрагменты мозаики, склеенные неровно, неравновесно, а оттого – надо признать – уродливо. Если же привести все детали общества в баланс, насколько оно станет красивее… Семена упали на благодатную почву. Если большую часть жизни зеркалишь лишь отраженными вспышками эмоций, от полных и на-сто-я-щих мыслей загораешься, как спичка.

Именно Владек не давал своим «поэтам-питомцам», как он ласково именовал группу заговорщиков, заниматься пустой болтовней, а направлял их энергию в нужное русло.

– Не растрачивайте себя попусту, – Владек произносил слова мягко, будто камушки во рту перекатывал. – Не тратьте вовне. Встретились – и хорошо. Копите идеи, ищите им приложение. А надумав, отдавайте тому, через чьи руки разряд сумеет достигнуть костяка города и пошатнуть его.

Селина кивала, прикрывала глаза веками до половины и ухмылялась левым уголком губ. Представляла, как толпа вламывается к ним в дом, бьет все эти чертовы зеркала и витражные стекла, как подхватывает ее отца и, не боясь его визгливых угроз, выталкивает Карлайла в окно третьего этажа, откуда он летит на мостовую. В момент, когда спина его касалась брусчатки, Селина нервически вздрагивала от острого удовольствия. Веер красных осколков разлетался в стороны и, мазнув ее по лицу, смазывал несимметричность.

– Глядите, – Герман тыкал в ветхую пожелтевшую схему. – Если спуститься здесь, то заблудиться сложно. Прямо по коридору – с километр там нет никаких ответвлений, окажешься под одним из очистных резервуаров. На заводах морлоков не контролируют особо – ну, испортят деталь, что с них возьмешь? – а вот рядом с водопроводом, мнится мне, дежурные с самого верху поставлены, чтобы запугивать, контролировать и ограничивать.

– А ну, как мы дежурных этих уберем, а? – Матю хитро щурился, проводя пальцем с до крови обгрызенным ногтем по линиям подземного лабиринта.

– В корень смотришь, - кивал Герман. – Думаешь, не хочется им наружу? Думаешь, хочется затхлой дрянью дышать? Да только не пускают их. Запугивают. А ну как помочь им немного? Подтолкнуть? Что скажешь? Контролера верхнего – того, убрать – и коллектор покорежить.

– Их же затопит, – Селина смотрела в сторону, повернувшись к заговорщикам правой, жесткой стороной.

– Их начнет затапливать… Но там рядом широкая дорога наверх. И она будет свободна. Страх и свобода – лучшие погонщики.

– Особенно если подогреть их на котле ненависти, – Владек хлопнул ладонью по стопке газет. – Журналисты на нас работают. Все эти громкие заголовки: «Морлоки – похитители детей!», «Ночной кошмар под боком у города», «Подземники: благо или мина замедленного действия?»… Народ скоро начнет охоту. Морлоки огрызнутся. И тогда на сцену выступим мы. Пусть рванет. Пустим их друг против друга.



…Герман бежал по широкому тротуару, поскальзываясь на островках сахарной ваты и обертках от мороженого, на лопнувших воздушных шариках и кленовых листьев.

– Туда! – кричал он, охрипший от ноябрьского ветра. – Морлоки! Ребенка туда утащили! Я сам видел!

Он не оглядывался, но знал, что с каждым шагом прирастает несколькими ударами каблука по брусчатке, ощетинивается палками и растопыренными руками, которым только дай подземника проклятого – разорвут в клочья.

Группу морлоков гнали к устью Баллены, будто стая жадных до лая гончих – измученных зайцев.

В полусотне метров под ними Селина почти дошла до цели. Дошла бы раньше, если бы не Кейд, который тащился следом. Увешанный глупыми детскими вопросами, как новогодняя елка. Вместо того, чтобы замолчать или потеряться, он трусил рядом, расписывая ужасы подземелий, и клялся защитить «прекрасную даму», если порождения ночи нападут на них.

Справа, за стеной, плескалась вода. Селина чувствовала ее толчки, попадавшие в ритм сердца, и сглатывала кислую слюну. Что, если… Нет. У нее получится.

Коридор раздваивался.

Узкая арка направо ныряла в темноту, а лампы уводили по широким ступеням наверх. Оттуда едва слышался гул, как будто море ругалось с причалом.

– Должно быть, там морлоки, – Селина первый раз за последние полчаса посмотрела в лицо Кейду. Скривилась. – Вы обещали меня защищать.

– Да-да, конечно…

– Так сходите и посмотрите, что там творится. Я боюсь. Поэтому подожду вас здесь.

И как только силуэт Кейда расплылся в тусклом свете, нырнула в узкую арку. Именно там, если Герман все правильно рассчитал, должен находиться дежурный… контролер с поверхности.

То, что Герман рассчитал неправильно, стало ясно почти сразу. Селина даже пропустила краткий момент, когда душное, темное, но вполне понятное подземелье обернулась тем самым ночным кошмаром из фантазий газетчиков.

Вход в комнату преграждала странная дверь из ржавого шершавого железа. Селина протиснулась внутрь и оказалась в помещении с выгнутыми полумесяцем стенами. На потолке висела гроздь маленьких лампочек, озаряющих пространство зеленоватым светом, будто светлячки-переростки. В центре короткой стены было врезано окно, за ним плескалась тьма, изредка подсвечиваемая вспышками – тогда в воде виднелась мутная взвесь.

– Меня это успокаивает, знаете ли, - проскрипел несмазанный голос. – Наводит на философские мысли.

Селина отвела взгляд от окна, обернулась и закричала.

По длинной стене «полумесяца» громоздились стеллажи до потолка, занятые металлическими коробками и банками. Из стыков полок свисали кольчатые шланги и разбегались по полу, в темные углы и за дверь. Они шевелились, булькали и «дышали». Из самых крупных ящиков торчали многосуставные автоматические руки с протянутыми вдоль металлического остова черными блестящими жилами. Три из них были опущены, упирались растопыренными пальцами в мягкие резиновые коврики, заботливо подоткнутые под стеллаж вдоль всей стены. Одна рука торжественно и чуть театрально держала перед собой страницы – разворот графического романа: красавица сражается с хищными лианами с помощью мачете. Из левого нижнего угла рисунка ей бегут на подмогу, но уже ясно и так – она сумеет справиться сама.

Вторая рука сжимала странную штуковину из нескольких линз, которые с щелканьем меняли комбинации. За линзами, на задней стороне устройства, торчал световод, пульсирующий зелено-желтым. Линзы внимательно «рассматривали» девушку, вознесенные автоматической рукой над головой незваной гостьи.

Третья механическая конечность сжимала длинное шило, касавшееся ямки на шее Селины.

– Подойдите поближе, - продолжил невидимый собеседник. – Шаг, еще один, вот так, милочка. Склонен надеяться на ваше благоразумие. Не хотелось бы тянуть такую красотку силой, потому сочту, что вам хватит ума не проверять ловкость рук.

– Чьих рук? – Селина спросила просто для того, чтобы спросить. Чтобы заглушить страх и успокоить ноги, внезапно наполнившиеся противным дрожащим киселем. Некстати подумалось, что Кейд, должно быть, похоже себя чувствовал, когда она загоняла его в угол.

– МОИХ рук.

Один из бездвижных манипуляторов ожил, ловко нырнул Селине под локоть, вытащил банку из саквояжа и поставил на полку рядом с другими. Поддел крышку, аккуратно ее снял, запустил внутрь тонкую трубочку.

– Мило-мило, – проскрежетал голос.

Селина вплотную подошла к стеллажу и стояла, почти упершись носом в гигантскую колбу из коричневого стекла. Мутная жижа внутри бултыхалась и пульсировала, потом из глубины к стенке выплыл глаз.

– Если бы я мог моргать, подмигнул бы вам в ответ. Вы так мило хлопаете глазами. Пусть даже разными.

– Спасибо.

– Вас послали с поверхности убить меня?

– Но разве вы сами не…

Раздалось жестяное карканье, будто сотня железных воронов в игрушечной лавке одновременно приветствовала покупателя.

– Я похож на существо с поверхности?

Селина медленно повернула голову, прижалась холодной щекой к стеклу, поглядела вдоль стеллажа. Шланги пульсировали, железные «руки» напружинились, в глубине банок бурлило и переливалось нечто. Кусочками. Не собранное в мозаику.

– Нет. Я… Мы думали. Что здесь контролер с поверхности…

– Контролер! Человек бы не выжил здесь. Я хотел с вами познакомиться – потому вы и вошли. Я запустил необходимые реакции, чтобы убрать из атмосферы ядовитый газ и насытить его кислородом. Если я захочу, я сделаю обратное. Для всех подземелий. И ни один человек больше не сунется к нам.

– Вы любопытны?

– Как и вы. Жители Кетополиса живут на банке с пауками. Им и противно, и так интересно заглянуть, что же там. Противные, гадкие, непонятные морлоки, брррр! Легче оставить их в покое и жить своей жизнью. Но нет. Люди трясут и трясут банку. А что сделают пауки, если их потрясти-потрясти-потрясти?

Неожиданно в дверь грохнули. Раз, другой. Раздался треск, и железная рама влетела в комнату, завертелась посреди нее на полу, как маленькая пародия на дьявольскую карусель. Шило из-под подбородка Селины метнулось ко входу, и врезалось в шею первому из вбежавших. Герман захрипел и повалился набок. Через него перепрыгнули двое других. У одного в руках был револьвер, у другого – ржавая рессора. Предводитель привел людей на бойню, предводитель может умирать. Народ доделает начатое.

Следующие несколько минут превратились в сюрреалистический бой людей с машиной. Суставчатые руки метались по комнате, вырывали куски мяса, кадыки и суставы, металлические когти втыкались в глазницы и ноздри. Нападавшие брали числом, висли на манипуляторах, отстреливали «пальцы» в упор, обрывали жилы проводов, топтали шланги. В суматохе Селина успела ухватить принесенную банку с полки и, прижимая ее к груди, ползла к выходу.

– Если меня не тронут, если не тронут… – билось в голове. Но что именно «если», додумать не получалось.

Уже почти под аркой в коридор ее схватили за волосы и вздернули наверх.

– Это морлочка, режь ее, - гавкнул кто-то в ухо.

Она всхлипнула, беззвучно раззявила рот, попыталась протолкнуть наружу человеческое «нет», но тут крепко сбитый рабочий протянул руку к банке. Пальцы у Селины вмиг стали скользкими и холодными, мазнули по стеклу… она забилась, замахала руками и попыталась отойти. Прочь. Назад. Куда угодно!

– Что это тут у тебя? – из-под крышки банки на запястье рабочему выбрался маленький паучок с тонкими ножками-спицами. – Ах, чтоб…

Паук вцепился игольчатыми стальными жвальцами в большой палец человека. Тот резко встряхнул банку и выронил ее.

Последний действующий манипулятор зацепил Селину поперек груди, выдернул за стеллаж и бросил вниз, лицом на пол. Прогремел взрыв.



Селина очнулась от прикосновений мягких пальцев. Левую скулу жгло огнем, правая заледенела, как на морозе. Она охнула, села кое-как. Привалилась к стене и разлепила глаза.

Вода бежала зелеными веерами из треснувшего окна, бурунчиками огибала трупы и утекала дальше в тоннель. Пахло гарью, жареным мясом и нечистотами.

– Лабораторию затопит. Идем. – Узконосый седой морлок протягивал ей руку.

– Как… как вы нашли меня? – левый глаз заливало кровью, почему-то никак не получалось ее сморгнуть.

– Вождь сообщил. Спрятал тебя здесь.

– Он жив… был еще где-то, да? Не только здесь?

– Скоро он будет везде.

Морлок поднял Селину на ноги и потащил за собой, цепко держа за локоть. Они дошагали до развилки, перешагнули через груду некрасивого тряпья, которое когда-то было Кейдом, и двинулись дальше.

– Люди слишком разозлили вождя. Идем к нему. Он скажет, что делать с тобой, фру. И когда идти на поверхность. Забирать у людей город.

– По …подожди, - выдавила Селина.

– Что?

– Я сейчас, - она стала на колени и заглянула в лужу, вытащив из-за пазухи чудом уцелевших светлячков.

Левая сторона лица была свезена до мяса. Зубы проглядывали наружу сквозь грязную бурую рвань, скула поблескивала костью. Полуоторванное веко свисало, загораживая обзор. Волосы липли к ободранному лбу. Селина не выдержала и хрипло, до тошноты, рассмеялась. Мир наконец-то вывернулся нужной стороной.







_________________________________________

Об авторе: АЛЕКСАНДРА ДАВЫДОВА

Родилась в Ростове-на-Дону, сейчас живет в Москве. Училась на факультете филологии Южного федерального университета, защитила два диплома - о художественном времени в литературе и о преподавании фантастики в вузовской программе. Работает гейм-дизайнером. Первая публикация в фантастическом жанре состоялась в 2009 году. С тех пор опубликовано более сорока рассказов. Также пишет в соавторстве с Виктором Колюжняком под псевдонимом Алексей Верт. В 2013 году получила награду на конвенте "Еврокон" как лучший автор-дебютант от России. Трижды получала премию Бронзовый Роскон и один раз - Серебряный Роскон. Больше всего в жизни ценит феномен игры во всех его проявлениях. Среди прочих изобретений человечества лучшими считает полеты на самолетах, интернет и штаны с количеством карманов больше семи.


ГРЭЙ Ф. ГРИН

Грэй Ф.Грин (англ. Grey Ph.Green, настоящее имя – Халлдор Олафур Лахнесс) – исландский писатель и сценарист. Родился в 1965 в Акюрейри. Иронично определяет жанр, в котором работает, как "смесь паропанка с виски". Опубликовал несколько рассказов (самый известный Grow-grow), за литературные труды получил премию от Исландских полицейских сил «за точность отображения работы полицейских» и «за гражданскую позицию». Дебютный роман «Химики» (Chemists) получил в Исландии премию за лучший дебют. Но настоящую славу Грину принес Cetopolis: Whales & battleships – первая книга Китовой саги (в русском переводе - «Кетополис»). Автор продолжает работать над сагой, однако последующие романы цикла еще не переведены на русский язык.шаблоны для dle 11.2




Поделиться публикацией:
99
Опубликовано 07 дек 2016

© 2016-2017 Континуум Правовая информация /
ВХОД НА САЙТ