facebook ВКонтакте twitter
Электронный журнал фантастики. Основан в сентябре 2016 г.
Выпуск №3

Андрей Хуснутдинов. ДНИ СОЛНЦА (Часть 2)

Андрей Хуснутдинов. ДНИ СОЛНЦА (Часть 2)
(продолжение романа)
 
Часть I >

Глава III. Оранжерея

Проснулась она легко, сразу открыла глаза и увидала над собой акацию. Пахло мокрой землей. Она поднесла к лицу ладони и, будто боялась потерять равновесие, положила руки вдоль тела. Она лежала в беседке на полу. Вся одежда, руки и босые ноги ее были в грязи, схватившейся коркой, а против нее, на скамье, как ни в чем не бывало курил Хирург.

— Ой, — сказала Диана.
— Доброе утро, — сказал он, глядя мимо нее.

Как будто хотела спрятать свое грязное платье, она скрестили руки на груди. Хирург выдохнул дым и щелчком отбросил окурок. Он был в прозрачной сетчатой майке, в застиранном трико с лампасами и пузырями на коленках.

— Что вы тут делаете? — спросила Диана с ужасом.

Хирург пожал плечами.

Вспомнив пылающие клочья, она сказала наобум:

— Это… у вас не пройдет.

Хирург кивнул с безразличным видом.

— Вы понимаете, что это глупо! — воскликнула Диана. — И как я вообще здесь… что это значит?
— Очень просто. — Он сдул с трико пепел. — Своим ходом… через лужу вон.

Диана оглянулась. По свинцовой глади лужи плыли радужные пятна и палые листья, посреди возвышалась побуревшая то ли от огня, то ли от ржавчины железяка. Размашистые, будто тащили корягу, борозды в земле вели от аллеи, пропадали в воде, выныривали с ближнего края, где показывались ремешки втоптанной в грязь сандалии и, рассыхаясь, сходили на нет у входа в беседку.

Диана зажмурилась, закатила глаза так, словно хотела увидеть собственный мозг.

— Ну, хватит, — сказал Хирург.

Она открыла глаза и приподнялась на локте.

— Ну, уж нет. Извините! И знайте, что я знаю, что вы не тот, за кого себя выдаете!
Хирург удивленно, как на собаку, заговорившую человеческим голосом, посмотрел на нее.
—  А за кого я себя выдаю?
— Уходите, — спохватилась она.

Он махнул рукой и вышел из беседки. Диана поглядела по сторонам, как бы говоря кому-то про себя: довольно. Однако ничего не изменилось. Испачканная по уши в грязи, отчего напоминала сама себе статую, она была в детской беседке, а недалеко, за сетчатым забором, начиналась улица — слава богу еще, было рано и прохожих пока не видать. Встав, она кое-как отряхнулась и, с отвращением чувствуя, как сухая грязь отстает от кожи, сыпется на ходу, пошла к дому. Босыми ногами она ступала по мокрой, усеянной каменной крошкой земле, как по углям. На аллее, вытерев ступни об асфальт, она на взглянула на улицу и замерла. Развороченная калитка держалась на одной петле, возле нее темнела круглая, как бы давленая выбоина на тротуаре. Пара бабочек вилась над пробитым почтовым ящиком. Попятившись, Диана хотела зачем-то звать Хирурга, как вскрикнула от боли, сразу заставившей ее забыть и про калитку, и про все — осколок стекла воткнулся в подушку правой ступни. Ставя ногу на пятку, она заковыляла к крыльцу, и тут, встав на пороге вестибюля, уже забыла про боль: сияющие россыпи битого стекла на паркете рассекала чистая прогалина, будто от порога до внутренней двери проехались полотеркой…

Аптечка была в здравпунтке, который, конечно, оказался заперт. Больной ногой Диана уже не ступала и на пятку, до того кровила рана. Опираясь на стену, она поскакала в душевые, где был свой аптечный шкаф. Душевые находились в цоколе, полукругом туда вела короткая лестница, на которой она перевела дух и сдернула с себя одежду. Шкаф тоже был заперт, но ключ, по счастью, лежал на своем месте, на крышке с краю. Диана взяла бинт с зеленкой и ввалилась в кабинку. Осколок так и торчал в ране, весь в кровавых прожилках, сахаристый, как кость. Она пустила воду, подставила ногу под струю и попыталась представить, как будет вытаскивать эту мерзость. Ничего подобного ей еще не приходилось с собой делать, и чем дальше, тем больше она понимала, что не способна на это, да и как возможно такое, если ты не мясник, не хирург. Собираясь с духом, она поддевала ногтем пробку пузырька с зелёнкой, и тут услыхала, как что-то стукнулось об пол. Она успела увидеть разлетающиеся в воде розовые облачка и сам осколок — мутный клык с приставшим кровяным сгустком. В следующую секунду поток подхватил и унес его в решетку. Диана подвернула ступню кверху, намереваясь посмотреть порез, после чего склянка полетела из ее рук, она почувствовала, как сердце ее останавливается, как бы всплывает к горлу. На подушке, у окровавленного еще мизинца, не было ни малейшей раны, даже шрамика, только капли воды стекали по коже, сочные, как в рекламе мыла.


***

Вытереться было нечем, и, все еще похрамывая, ежась в мокром, кое-как постиранном платье, она пошла на второй этаж, в оранжерею, и грелась на солнце у стеклянной стены. Зимний сад выходил на главный фасад, а ей казалось, это другая планета. Помалу она успокаивалась, приходила в себя. Проехавший под окнами черный автомобиль не встревожил ее, не заставил думать даже о том, что ее могут заметить — напротив, неторопливый ход его был движением в той части ее сознания, которая выделяла этот островок солнечной суши в недосягаемое ни для кого владение. На время она словно бы почувствовала на себе взгляд. Смотрели ниоткуда и отовсюду одновременно, она бы сказала, что смотрели и изнутри её. Но приглядывались не к ней, приглядывались — всерьёз, оценивающе — к её новым владениям. Диана замерла. Как будто парализованная близким дыханием убийцы, беспомощная и покорная жертва, она пережидала этот страшный вездесущий взгляд. И оценка его так и осталась для нее неизвестной. Вдруг — развиднелось, отлегло, какой-то лист качнулся торжественно, и то всего лишь сказывалась весна, головокружение.
 

***

В комнате кастелянши она раскопала в шкафу медицинский халат, порванный на боку, примерила его и переоделась. Дыра пришлась под локоть. На телефонной тумбочке лежал Майин бант. Переложив его, она взяла трубку и постучала по рычагу. Телефон не работал.

Дверь в кухню так и была заперта со вчерашнего, правда, потрескиванье прекратилось и душный запах исчез. Диана пошла обратно, встала посреди галереи и глядела во двор. Хорошо сознавая, что предается глупости, она думала о том, во что сейчас одет Хлыщ. Хирурга в трико и в майке — и того она уже помнила плохо, Хлыща представить в таком наряде было невозможно.

Легок на помине, Хирург показался из-за угла фасада. Заметив ее, он помахал рукой и что-то сказал. Диана вопросительно вскинула голову, и он опять взмахнул рукой.

В вестибюле битое стекло было уже заметено и собрано хрустальной горкой у двери, и она опять вспомнила Хлыща, подумала, что то это его рук дело.

Хирург ждал ее на крыльце. Он хотел что-то сказать, но, ни с того ни с сего смутился, достал сигарету, повалял ее, смял и высыпал табак в траву.

— Простите. Не думал, что это может быть так… Вы ведь не должны были…

Она молча смотрела на него.

— Скажите, вы верующая? — оживился он.

Она нащупала серебряный крестик на шее и спрятала его под воротник.

— При чем тут это?
— Так — верующая?
— Вы знаете, мне не нравятся ваши вопросы.
— Мне тоже не нравятся мои вопросы. — Хирург огляделся и передохнул. — Хорошо. А как вы относитесь к тому, что из сада улетели птицы? Вы слышите птиц?

Диана прислушалась. Птиц и в самом деле не было. Где-то клокотал не то бульдозер, не то экскаватор. Она пожала плечами.

— Очень хорошо. А теперь пойдемте, и постарайтесь собраться. Это важно. Без этого… — Осекшись, он взял Диану за руку и увлек в дом.

Пальцы у него были сухие и твердые, как из дерева. Он шел размашистым шагом, Диана чуть не бежала за ним. Она пробовала что-то возразить, но ничего путного не было на языке, Хирург крепко держал ее, и, в общем, все было правильно: она хотела объяснений — так ее вели для объяснений. Перед детским покоем он остановился, толкнул дверь, пропустил ее перед собой и вошел сам.

На четырех сдвинутых кроватках у дальней стены лежало что-то большое, бугристое, накрытое прилипшими простынями. Решив, что это собранное в прачечную белье, Диана вопросительно посмотрела на Хирурга, и тот сдернул простыни.

На сдвинутых кроватках лежали Кок с Хлыщом, плечом к плечу. Диана все еще хотела что-то возразить Хирургу, но замерла. Она очень хорошо всё увидела в первое же мгновенье, но без сознания того, что именно явилось пред ней. Легко, точно под воду, она прошла куда-то вглубь себя, руки и ноги ее стали ватными. Хирург, показывая на сдвинутые кроватки, что-то объяснял, но она не слушала его. Оба, Кок и Хлыщ, были разуты, Хлыщ был и бос, и у Кока совсем отсутствовало лицо, то есть вместо лица было что-то искусственное, с пористой, как у лимона, кожей. Мокрые рубашка и майка на Хлыще лежали клочьями, но это была не вся его одежда, так как и собственно к телу его лепилась плохо сшитая по краям, топорщившаяся фиолетовая кожа, кровавый след портняжьей пятерни бороздами шел поперек груди, кровь густо чернела в расщелинах шва и в стежковых дырах, обритая голова была запрокинута и схвачена аккуратным, похожим на индейскую веревочку швом.

Замолчав, Хирург бросил испачканные простыни обратно и обернулся к Диане. Она отступила.

— Но… — было начало ее мысли, которой она не успела схватить. Кто-то толкнул ее сзади под колени, и она полетела лицом в ослепительную, играющую на солнце воду.

 
***

В себя она приходила толчками. Солнечная вода то выносила ее в сад, к беседке, то вновь заливала с головой, и это повторялось два или три раза. Со лба на глаза ей лезло сочащееся полотенце.

— Слава богу, — вздохнул где-то вверху и сбоку Хирург.

Диана убрала полотенце, обвела языком сухие губы, подобралась на руках и села. В затылке была ноющая, какая-то полая тяжесть, руки и ноги словно разлеглись вдалеке. Она хотела что-то сказать, но, вспомнив сшитую кожу на Хлыще, опять прилегла. Хирург куда-то ушел. На траве было жестко и колюче, левый, по-видимому, ушибленный в обмороке, локоть сделался тяжелым, как бильярдный шар.

Хирург принес стакан воды.

— Выпейте.

Диана подала ему руку, и он помог ей подняться. Взяв стакан, она слепо смотрела в землю.

— Пейте, — повторил он.

Она сделала глоток, захлебнулась и опрокинула остаток воды.

— Я должна идти.

Хирург подхватил стакан и взял ее под локоть.

— Сейчас…

Он завел ее в беседку, усадил на скамью и сел напротив.

— Постойте. — Она отерла лоб. — Постойте. Они там… лежат… а мы…

Хирург поставил стакан на перила.

— Беседуем на отвлеченные темы?
— Кто вы?

Он облокотился на колени, майка натянулась, даже треснула у него на плечах, и Диане сделалось не по себе: он назвал ее по имени, которого не должен был слышать, но это было еще не все, имя, в конце концов, он мог узнать, как узнал номер телефона Майиной бабушки, а было нечто более близкое, дышащее в самое лицо ей, отчего руки шли гусиной кожей. Она завороженно смотрела на него, и, не слыша его объяснений, точно вброд, шла мыслями обратно из беседки, туда, где надеялась схватить его за руку, предъявить настоящее обвинение. Поняв, что его не слышат, Хирург замолчал, и тут Диана вспомнила, как только что он держал ее за локоть, и она не чувствовала боли, кровь не стучала в руку чугунным кулаком. Не то что сейчас: локоть, казалось, увеличился, тянул к земле. Ее вдруг затрясло. Хирург подошел и, как ребенка, прижал ее к груди, к своей сетчатой майке.

— Вот, и пропустила самое главное. Первое горе прошло… — Он поцеловал ее в макушку, встряхнул слегка и, отступив, встал на пороге. — Идут за ним еще два.

Диана вытерла глаза.

Следуя направлению взгляда Хирурга, она увидала на аллее двух человек в разномастных сутанах, с неожиданными для весенней улицы шапками на головах. Они были как чернильные пятна на торшонной акварели, эти два попа, их лица были красны от страха, а окно иконки, поднятой одним из них на манер щита, брызгало небом и зеленью. Неуверенно ступив на аллейку, касаясь друг друга предплечьями, они забормотали что-то вполголоса и вразнобой, и так же невпопад, будто помечая что-то в воздухе, принялись осенять крестными знамениями дом. Один, куцебородый, в продавленной остроконечной митре, был молод, высок и степенен, второй, несший иконку, с рассыпчатым антрацитным помпоном на угловатой беретке — в летах и в теле, но более порывист в движениях, которые, однако, оставляли его чуть позади товарища.

— Сюда, святые отцы! — позвал Хирург.

Встрепенувшись, святые отцы тем не менее сделали вид, что ничего не слышали, но бормотанье их сделалось громче.

— Остепенитесь, грешный! — забасил молодой поп. — Вернитесь… к жизни, не гневите… и усмирите гордыню… ибо…
— Ибо сказано… беззаконник… — попытался вторить пожилой поп, сразу подавился, стал откашливаться, побагровев и прикрывшись иконкой.
— И тогда откроется беззаконник, которого… — подхватил молодой, но тоже подавился, подтолкнул коленцем приятеля, они тронулись к дому и затянули псалом.

Хирург обернулся к Диане.

— Бес-полезно.
— Зачем? — сказала она.
— И за это пошлет им Бог действие заблуждения! — крикнул Хирург попам, но глядя на нее.

Крик его достиг цели: подстегнутые, как хлыстом, попы пробежали несколько шагов, осмотрелись, протрусили еще и скрылись за углом.

— К середине жизни, Диана, с человеком происходят забавные вещи, — сказал Хирург.

— Что?
— …Оглядываясь, он понимает: одинаково в оба конца. Память лепит из него новую фигуру, в которой сам он разобраться подчас не в силах, а подчас и не хочет. Иногда это катастрофа, но часто — преддверие слабоумия.
— Вот именно, — поддакнула Диана.
— Вы опять не слушаете меня.
— Слушаю. Вы имеете в виду себя, и вы, конечно, имеете в виду катастрофу. Вы говорите, как пророк. Вам и слушатель не нужен.
— Мне нужно отдохнуть, а вам — осмотреться. Вы умный человек, но, боюсь, сейчас… — Хирург не договорил.

Из-за дальнего угла дома послышалось пение, отцы сделали полный круг, и вскоре, за осипшими голосами, явились воочию — осмелевшие и вконец обезумевшие, ибо исполняли уже бог знает что. Пожилой патер был без иконки, приволакивал ногу, налившееся кровью лицо его было маской страдания и ужаса, молодой, потерявший свою митру, поддерживал товарища за пояс, волосы его слиплись от пота, и между фразами он всасывал воздух с такой силой, будто вынырнул с глубины.

 

Глава IV. Госпиталь

Часть I


Развязкой кошмаров, снившихся ему под утро, было самоубийство. После сложного, какого-то многоступенчатого, разлезавшегося действа он видел себя со стороны в некоем сумеречном пространстве, поднимал к плечу духовое ружье и спускал курок. Пуля прошивала жалкую фигуру, тело валилось ниц, и он бросал ружье со словами: «Так-то тебе». Просыпаясь, он не помнил ни того, что предшествовало убийству, ни, главное, заключения, что было приговором жалкой фигуре и в то же время простым, единственным и облегчительным решением. Сон этот отравлял ему целый час после пробуждения. Обращение к психоаналитику только сильней раздражило его, не понимавшего, каким образом ко сну относятся поросшие быльем детские страхи, к тому же у доктор имел дурную привычку щелкать пальцами, Александр был у него на приеме в первый и последний раз.

Завтракал он в одиночестве — мать передала с камердинером, что занята и целует. Хотя, скорей всего, это была фигура раздражения. Сообщая слова Государыни, камердинер улыбнулся неожиданно приветливо и поклон его был ниже обычного.

— Спасибо, Фома, — сказал Александр.

Пятясь, Фома нащупал дверные створки и пропал в них. Александр посмотрел ему вслед и в который раз подивился точности слов Ивана, своего младшего брата: «Выходит, будто квадратное платье надел». Иван не любил Фому. Мало кто любил Фому. Даже законная жена, поговаривали, таскала его за кудлатые баки.

Окна столовой, по обыкновению поздней, до первого снега, осени, были приоткрыты, пар из чашки катился по скатерти, мешаясь с запахом хвои. Александр уже трижды начинал одну и ту же строчку в газете, положенной с левой руки. Раз подумав о Иване, особенно утром, после этого ужасного сна, он некоторое время не мог толком думать ни о чем другом.

С Иваном они были единоутробные братья. Одиннадцать лет назад, в седьмой год смерти императора, отца Александра, Государыня обвенчалась с сиятельным князем Ферзеном. Событие это будоражило свет до сих пор. У Даниила была слава кутилы и чернокнижника. Чего стоило хотя бы заглазное прозвище его — Данила Мертвый. По слухам, на день женитьбы (его — третьей) он пустил по ветру бóльшую часть своего гигантского состояния. Мертвым же он был прозван не столько за пристрастие к оккультным игрищам и к спиртному, сколько оттого, что в пору очередного запоя едва остался в живых и лежал несколько дней в коме. Тем не менее он успел подарить Государыне второго сына, Ивана — подарить и, как это всегда бывало, когда любое благое его начинание венчалось дебошем либо иной мерзостью, покалечить. Однажды, когда Государыня была в отлучке, он взял четырехлетнего Ивана на охоту, где одному богу известно как — ведь шла верхушка сухого жаркого лета, а за Иваном ходили две няньки — умудрился его простудить. У Ивана воспалился бедренный нерв. Он страдал от боли, не отпускавшей ни днем, ни ночью. Государыня, прокляв, прогнала мужа во флигель на окраине Дворца и отказывалась видеть его до того самого дня, когда Данилу Мертвого, задохнувшегося от собственной рвоты, нашли с раскушенным распятием на крыльце флигеля. Хоронили его с государственными почестями, но как-то негромко, и угадали в дождь. К тому времени Иван, розовощекий жизнерадостный пострел, которого за красоту и вьющиеся светлые волосы называли не иначе как ангелом, превратился в куклу с прозрачной кожей, в морфиниста, не способного обходиться без укола каждые шесть — а затем и пять, и менее — часов. Из дворцовых покоев он перебрался в дворцовый госпиталь, где на втором этаже обустроили палату, и каждый день теперь совершался этот странный ритуал — то ли Иван возвращался домой после болезни (но на самом деле после очередного укола или процедуры), по-прежнему шумный и бойкий, беспощадный к дворне, то ли домашние возвращались к нему, несли безделицы и новости, получая в ответ плач и угрозы (все-таки был установлен режим инъекций и, несмотря на постоянные протесты Ивана, хоть режим этот старались выдерживать). Одно лишь существо Иван подпускал к себе в любое время — Ллойда, мог сидеть с ним часами в обнимку, а мог и бить тапкой по морде, но никогда не гнал его, быстро начинал тосковать по нему и звал, если пёс пропадал где-нибудь. В последнее время, впрочем, в отношении Государыни к памяти принц-консорта наметились перемены. На столе ее кабинета, рядом с портретом государя, явилась фотография Даниила. Государыня стала появляться в нарядах, подаренных им когда-то и пылившихся по гардеробам. Александр объяснял это тем, что мать хотела вычленить только лучшую память о Данииле: карточка на столе, например, запечатлела князя совсем мальчиком, в нем чувствовалось не столько отцовское, сколько братское сходство с Иваном, наряды же он мог подносить матери лишь до поры окончательного помрачения своего. Однако толковали поведение Государыни и по-другому. Говорили, что она, будучи не в силах исправить совершенной ошибки — неудачного брака и всех еще менее удачных последствий его, — захотела видеть в ошибке не ошибку, но судьбу. Тут, на первый взгляд, все становилось на места: к замужеству с Даниилом ее подвигло покушение на цесаревича, страх Государыни за наследника, страх матери за единственного сына сообщил ей простую, но, по сути, не меняющую ничего идею — обзавестись вторым ребенком, подстраховать наследника. В том, что случилось потом, как идея эта была претворена в жизнь, не видеть перста судьбы могли только слепые: Иван застудил нерв левого бедра, а именно в левое бедро и был ранен Александр, больше того — пуля засела в считанных миллиметрах от чувствительной ветви нерва. Так все возвращалось на круги своя: Государыня опять была вдóва и у нее по-прежнему оставался один наследник, то есть сыновей, хотя и было двое, дни одного из них, девятилетнего наркомана, были сочтены.

Александр наскоро пролистал газету, отложил ее и вышел в парк. Было солнечно, верхушки деревьев качались на ветру. Запахи сырой земли и листьев как бы заглушал новый воздух — близкое, громадное дыхание моря.

 
***

В госпитале царило оживление. Государыня была на процедуре у Ивана. В вестибюле дежурный санитар успокаивал и пытался кормить печеньем Ллойда, который выталкивал языком то, что совали ему в пасть, отворачивал печальные глаза к парадной лестнице, перебирал передними лапами, поскуливал и всем видом своим просил пустить его наверх. Санитар держал пса за ошейник и, продолжая совать ему печенье, ногой сгребал в горку то, что уже было набросано на полу. Ллойд заметил Александра и рванулся к нему с такой силой, что санитар, потеряв равновесие, рухнул грудью на столик. Александр перехватил Ллойда за загривок и заставил его сесть. Ллойд приветственно — и вместе с тем тоскливо, потому что опоздал воспользоваться моментом, не шмыгнул на лестницу — тявкнул.

Где-то наверху послышался гневный голос Государыни и бешеный вопль Ивана: «Отстань!» Ллойд вскочил на лапы. Дежурный — гвардеец в медицинском халате — оправился и неопределенно кивнул на початую пачку печенья на столе. Александр уже прошел с Ллойдом половину лестницы, как вспомнил, что не спросил главного — куда была помещена та девушка из автобуса, что с ней? — однако возвращаться не стал. У дверей палаты дежурили два охранника. Один сделал под козырек, другой отпер дверь и что-то сказал внутрь. На пороге вполоборота показалась Государыня. Она подалась к нему боком и, как только Александр поцеловал ее, обернулась к пожилому человеку, стоявшему перед ней с какой-то бумагой в руке.

В дальнем углу палаты, под широким, в полстены, окном, стояла кровать, загороженная ширмой с изображением псовой охоты. Ширма означала, что Ивана мучают оздоровительной процедурой, а ожидавшая подле несущейся собачьей стаи медсестра с тележкой — что мучения эти только начинаются. За деревьями, в которых пытался скрыться раненый олень, слышалось плесканье воды и надрывное, злобное дыханье Ивана. Ллойд, заслышав хозяина, прикусил брыли, так что морда его сделалась плоской и жалобной, и заскулил в ответ. Александр не успел одернуть его. За ширмой раздались звуки борьбы, кто-то ахнул. Один из врачей выскочил наружу с зажатым в щепоти носом, врезался в тележку и чуть не опрокинул ее. Под пальцами у него появилась кровь. Вслед ему заскакал победный гогочущий смех Ивана. Медсестра, отскочив от тележки, как от огня, взяла с нее кусок марли и протянула врачу. Тот запрокинул голову, накрыл нос и пошел к умывальнику. Государыня что-то сказала своему беззвучному собеседнику (от дверей можно было различить лишь кусок стушеванной фразы: «…а где он…?»), взглядом указала Александру выйти вон и решительно двинулась к ширме. Александр надавил псу кулаком в макушку, подтолкнул его коленом, и они снова оказались в коридоре. Гвардейцы закрыли дверь. Александр отпустил Ллойда и поглядел на часы. Ему предстояла поездка в город, на заседание столичного комитета по защите прав рожениц, еще третьего дня мать просила его об этой услуге, вручила листок с речью и чек, который он должен был передать комитету.

В вестибюле, привлеченный шепотом санитара: «Ваше высочество!..» — он подошел к столу.

— Виноват… — Дежурный прокашлялся. — Позвонили, когда вы уже зашли… Чтобы не входили, в общем.
— Куда — не входили?
— В палату. В третью.
— А зачем? — нахмурился Александр. — Она пуста… Постой, а кто тебе звонил?
— От господина советника, из канцелярии.
— Странно…
— Вот, записано. — Гвардеец пролистал в журнале регистрации ворох страниц, но, так и не обнаружив нужной записи, поглядел в потолок. — В десять ноль две… доставлена без сознания… без внешних повреждений…
— Боже, так она жива, что с ней? — воскликнул Александр, сознавая тотчас, в чем дело, и вспоминая разом и не к месту все: и автобус, и кровь, и комитет по защите прав рожениц.

Он побежал обратно на лестницу. Навстречу ему сходил давешний собеседник Государыни, в котором только теперь он признал своего психоаналитика, имевшего привычку щелкать пальцами. Занятый своими мыслями, доктор молча посторонился. В холле второго этажа Александр свернул вправо, в другую сторону от Ивановой палаты, и заглянул в дверь. У дальней стены, на койке с приподнятым изголовьем, под капельницей и с прозрачной трубкой у носа лежала девушка, его вчерашняя протеже. Трудно было сказать, спит она или по-прежнему беспамятствует, но по раздернутой шторе, по солнечному свету и кисловатому запаху цветов становилось ясно, что жизнь ее вне опасности. Более о состоянии девушки можно было судить не по ней самой, а по сиделке, дремавшей с книгой на коленях. Услышав, как в другом крыле завозились охранники, Александр затворил дверь и поспешил к лестнице, надеясь опередить выход Государыни. Это ему удалось, тем более что охранники подняли ложную тревогу — мать в последний момент нашла новый повод для распекания Ивана.

На госпитальной парковке он увидал доктора. Тот стоял перед своей машиной. В серых, цвета высыхающей глины, пальцах его был зажат носовой платок.

— Что с вами? — спросил Александр.

Доктор, не взглянув на него, указал на багажник, опечатанный лентой безопасности.

— Хорошо, я не открыл его из салона. — Доктор обернулся и, увидав наконец, с кем говорит, склонил голову. — Извините, ваше высочество…
— Что там? — спросил Александр.
— Таблетки.
— Так возьмите. Я передам на пост.
— Вы очень любезны, ваше высочество…

Суетясь и, видимо, не желая, чтобы Александр заметил сваленное кучей тряпье в багажнике, доктор взял портфельчик и с неудовольствием, сознавая, что не скрыл того, что хотел скрыть, захлопнул крышку. Отчаянным движением, означавшим — начали, так уж смотрите, — он раскопал в портфеле пачку таблеток, бросил пару горошин на язык, развернулся к Александру и почтительно замер.

— Извините… — Александр прокашлянул, так как кисловатый душок все же коснулся его носа. — Я хотел спросить: что с девушкой?

Доктор поднял почтительное, но напряженное, готовое к улыбке лицо.

— С девушкой?
— С девушкой… — повторил Александр, понимая, что, скорей всего, вызывали этого профессионального истерика не к девушке, а к Ивану.
— Я приглашен к их высочеству. Но, как вы изволили заметить, по поводу девушки. И хотя это врачебная тайна, вам я скажу, что был вызван ее величеством… — Доктор поводил во рту языком, не то слизывая вкус таблеток, не то подыскивая нужное слово; Александр нетерпеливо вздохнул, давая понять, что чужие тайны его не интересуют, а доктор, в свой черед, оглянулся на багажник, давая понять, что — чего уж воротить носы… — Так вот, был перехвачен звонком ее величества по дороге в прачечную. Ночью, с ее слов, ваш брат видел, как по саду гуляла та девушка, из соседней палаты. И не просто гуляла, а собирала ромашки. Отвечать действительности подобные утверждения, вы понимаете, не могут. Девушка пока не приходила в себя. Да и ромашки тут, сколько я знаю… Меня тревожит не отношение этого вздора к действительности, а природа его происхождения. Вот, собственно, и все…

Александр, молча развернулся и пошел прочь. Спиной он чувствовал недоумевающий взгляд, но даже и не подумал оглянуться.

 
***

Комитет по защите прав рожениц находился в старом городе, в особняке некоего ландграфа. В аудиенц-зале, почему-то называвшемся «музейным», с зажженным камином, с оленьими головами в рамах под потолком, Андрей отозвал Александра в угол. Лицо его шло пятнами.

— … В общем, я получил допуск, — прошептал он.
— Что? — не понял Александр.
— … Три Эс… Так это называется.
— И что?

Андрей оглянулся на охранников.

— Это какой-то ад. Автобус связывают с площадью Богородицы.
— С чем?
— С покушением, ну… двенадцать лет назад.
— Но постой, — Александр тоже перешел на шепот, — какое это имеет отношение, если… — Не договорив, он отвернулся к камину и смотрел на огонь, так как понял для себя главное — спасенной девушке придают совсем не тот смысл, какой придает он, вчерашний бездумный поступок его увязывают с чем-то и вовсе несусветным, и, значит, нужно готовится к тому, что поползут очередные кривотолки, начнется новая возня.

В зале воцарилась тишина, и до той самой минуты, когда передали: «Время», — и открылись двери, он совсем забыл думать о том, где он находится и что делает. Он взял черновик речи и бессмысленно глядел в него, так и появился с листком на сцене и, озадаченный задержкой телохранителей в кулисах, тем, что они не идут с ним дальше, неуверенно прошел к трибуне. Сильный горизонтальный свет ослепил его и скрыл прямоугольную пропасть рукоплещущего зала. Встав за трибуной и разглаживая на бархатном поле бумажку, он представлял себя балаганным клоуном.

Хлопки стихли, и, прокашлянув, он стал негромко читать в серебряное ситечко микрофона. Мать писала односложными предложениями, пояснявшими какую-то идею, идеи эти легко выстраивались в логическую цепь, Александру не составляло труда пересказывать их, он часто поднимал глаза и чувствовал, что несмотря ни на что выступление ему удается. К середине бумажки, правда, он с оторопью стал соображать, что речь никоим образом не касается защиты прав рожениц, но по глубокой тишине аудитории было ясно, что она слышит то, что хочет слышать. «Ну и черт с вами», — думал он. В конце бумажки были набросаны какие-то числа, он не имел ни малейшего понятия, к чему их привязывать, с легким сердцем опустил их и закончил свою муку. Однако числа все же имели значение, потому как накануне аплодисментов — поначалу жидких, затем разросшихся овацией, — раздалось вопросительное покашливанье. Александр затолкал бумажку в карман, откуда собирался достать чек, но в громкоговорителях раздалось шуршание, и снисходительный баритон объявил:

— Дамы и господа, Его Императорское Высочество изволит ответит на вопросы.

Александр накрыл микрофон ладонью и позвал Андрея.

Подойдя, тот встал лицом к залу.

— Какого черта? — спросил Александр.
— В протоколе ведь: речь и брифинг, — ответил вполоборота Андрей.

Александр достал бумажку и посмотрел на обратную сторону ее, как будто мать могла предвидеть его рассеянность.

В первую очередь у него спрашивали о здоровье брата, затем интересовались мнением ее величества по поводу арестов в Императорском Банке, последним был вопрос о судьбе островных миссий Кристианса. На первое обращение — чрезвычайно красневшей молодой барышни — он отреагировал коротко и положительно, тем самым давая знать, что не намерен растекаться мыслью по древу, на втором задержался, ссылаясь на незавершенное следствие, но третий вопрос содержал подводные камни, которые он почувствовал лишь после того, как стал отвечать. Как ни старался, он не мог разглядеть этого последнего истца, стоявшего у самых дверей, но по заунывным ноткам в голосе, по тому, что желтое пятно лица его как бы венчало верхушку тени, в которой угадывался конус сутаны, Александр понял, что имеет перед собой католического священника. Семь лет назад, после почти что пятнадцати лет Островной Смуты, когда были закрыты католическая, православная и лютеранская миссии Кристианса, удалось поладить миром лишь с Имперской патриархией и Имперской консисторией. Католический примас отказался вступать в переговоры с Дворцом, больше того, добился утверждения Святым Престолом позорного интердикта — на всей территории страны и вплоть до того дня, пока не будет снят арест с имущества диоцеза…

— Думаю, эти вещи, — заговорил Александр в полной тишине, — не должны решаться мимоходом. — Он посмотрел на патера и добавил тише и с расчетом, что эти-то последние слова и будут запомнены лучше всего: — И не на сцене.

Стукнув по микрофону, он при той же гробовой тишине пошел за кулисы. Здесь Андрей загораживал дорогу долговязому типу во фрачной паре, который хотел идти на сцену и сконфуженно шептал, что его неправильно поняли. Александр догадался, что долговязый тип был ландграф, хозяин дома и председатель комитета, и без церемоний вручил ему чек. Реакция ландграфа удивила и его, и Андрея: по вытянувшемуся лицу и задрожавшим рукам можно было подумать, что он принимает подаяние.


***

На обратном пути он сказал водителю и старшему машины остановиться на берегу залива и, пока охрана рассредоточивалась окрест, спустился с Андреем к воде. Купальный сезон миновал, пляжи были пустынны, лишь одинокие фигурки, напоминавшие шахматные, можно было видеть рассеянными по косе до самого горизонта, где туманное зеркало залива соприкасалось с зеркалом небосвода.

Александр не начинал разговора, потому что знал, что Андрей отыщет сейчас в песке камень и запустит им в воду. Так и вышло — в груде взморника Андрей раскопал камешек, отряхнул его, придирчиво осмотрел и зашвырнул в волны так далеко, как только мог.
— Мне нужно посмотреть доклад, — сказал Александр.

Ногой Андрей провел по песку дугу и притопнул в конце ее:

— А знаешь, кстати, как я вижу это все для себя?
— Что?
— Сначала меня поставили к стенке, прицелились, а потом отпустили с богом… — Он похлопал себя по бледной звездочке шрама над бровью. — Ты про доклад, а мне сейчас важно вот что. Первое. Если помнишь, ворота нам открыли сразу, как я начал орать на дежурного. Помнишь?

Александр пожал плечами.

— Ну, конечно.
— Но такие нарушения зоны контроля допускаются только после приказа кого-то из членов Совета… — Андрей махнул рукой, опережая его возражение. — Погоди. И допускаются, если не самому этому члену приспичило. Вчера из членов совета, кроме Государыни и тебя, был первый советник. Ее величество была на приеме. Остается советник. Но, во-первых, этот хрыч должен был бы сам находиться на пульте, во-вторых, Государыня, когда вызвала меня, сказала, что он напился в стельку и за докладом на Факультет должен ехать я, а не он. Ты что-нибудь понимаешь?
— А ты говорил с дежурным? — спросил Александр.
— Нет.
— Ладно. Что там еще у тебя?

Андрей развел руками.

— Что у меня?
— Ты говорил, у тебя два вопроса.
— А, ну, я про допуск.
— Что именно?
— Получается ведь, Государыня тоже не спала ночь.
— Отчего?
— Если б она спала, сейчас ты бы имел нового шефа охраны.
— Глупости, — отмахнулся Александр.
— Хорошо, что ты можешь сказать мне об этом.
— Глупости, повторяю.
— И что?
— А то, что она проучила тебя. И меня заодно с тобой. Я не должен был идти к автобусу, а ты должен был остановить меня.
— Ну, конечно… — поддакнул Андрей с еще неуверенным, но уже довольным видом человека, которому приходится отказываться от неприятных, но стоивших немалого труда умозаключений.

В машине он пообещал придумать что-нибудь с отчетом. Александр хотел спросить его, упоминается ли девушка в отчете, но Андрею позвонили, он пересел, Александр повернулся к окну и увидел, что возвращаются они не той дорогой, какой обычно ехали из города. Он поинтересовался у старшего машины, в чем дело.

— Авария, ваше высочество, — ответил офицер. — Решили в объезд.
— А что там?
— Пожар с кем-то. Пока расчистят…
— Да что именно?
— Не могу знать, ваше высочество.
— Сделаем-ка вот что. Свяжись с теми, кто в хвосте. Передай, пусть едут к месту аварии и все снимут. Камеру потом пусть везут во Дворец и отдадут мне лично. Хорошо?
— Так точно, ваше высочество.
 

***

После обеда, несмотря на ветер, Александр позвал Ивана стрелять по тарелкам. Иван — страстный любитель стенда, никогда не стрелявший сам, так как отдача ружья валила его с ног — шумно радовался попаданиям, особенно если тарелки разлетались в пыль, и с досадой, до ругательств, переживал каждый промах. Стреляли с час, пока не заклинило машинку. Затем Иван должен был идти на процедуру, Александр проводил его до госпиталя и, потирая контуженное плечо, сел на скамейке. Сюда, на скамейку, гвардеец и доставил ему видеокамеру.

Изображение было почему-то черно-белое, с пересветами, так что поначалу он решил, что видит кадры слякотной зимы. Слякоть в кадре и в самом деле была, но причиной ее служил не снег, а пожарная пена. И «снег» этот покрывал остов сгоревшей легковушки. Было видно струпья отставшей краски, разорванную резину на колесных дисках и жалкий овальный прут вместо руля. На краю откинутого капота трепетал обгоревший обрывок ленты безопасности. Стоявший у передней двери полицейский с неуступчивым видом косился на оператора, пока тот обходил его…

Тут, увидав валивший из-под крышки багажника дым, Александр опустил камеру и посмотрел по сторонам. Его точно позвал кто-то, и, прежде чем ответить, он должен был найти подкрепление своей дикой, как крик в лицо, догадке: под крышкой тлело грязное белье, которое доктор, имевший дурную привычку щелкать пальцами, так и не довез до прачечной.

 

Часть II

Разбуженный дежурным в семь часов вечера по своему же приказу, невыспавшийся и злой, Андрей отправился на Факультет за докладом. Йо пришел опять навеселе. Андрей хотел прогнать его, но вместо этого попросил Марту дать кофе и коньяку. Выпили того и другого. Пачка в папке уже была листов на триста. Они почти осушили бутылку, затем, прихватив остатки коньяка, Йо откланялся. Андрей наугад раскрыл доклад и читал стенограмму допроса какого-то банковского клерка. В трех местах на странице желтым маркером был почему-то выделен один и тот же адрес: «Опресноков, 12». Адрес показался Андрею знакомым, и, прежде чем возвращаться во Дворец, он решил съездить на эту улицу Опресноков. Он так и сказал водителю: «На Опресноков». Тот чему-то улыбнулся:

— Понятно.
— Что понятно? — нахмурился Андрей.

Через несколько минут они были на месте. Выйдя из машины, Андрей пошел к подъезду с арочным порталом и львиными мордами, пошел немного развязным шагом, к которому бог знает почему эти морды располагали его всякий раз, как он приезжал сюда, пока не хлопнул себя по ноге и, встав на месте, не поглядел по сторонам. В доме этом жила Зельда, окна ее квартиры выходили как раз над львами, а через дорогу, в банке, располагался штаб слежения, замаскированный под страховую фирму. Андрей глянул на бронзовую табличку с номером дома банка — «Опресноков, 12», — потом на заветревшуюся плиту на портале с мордами — «Опресноков, 13» — и набрал номер штаба.

— Слушаю, — тотчас ответили ему. — Триста пятый.
— Я внизу, — сказал Андрей. — Чисто?
— Да, господин капитан, только…

Не дослушав, он дал отбой. И так было ясно, что Зельда не одна. Об ее воздыхателе он знал давно, не искал, но и не бежал возможности столкнуться с ним, но пока Зельде удавалось все устраивать таким образом, что они ни разу не оказывались нос к носу. Андрей уже давно подумывал оставить ее в покое, но что-то как будто удерживало его. Он не столько ревновал, сколько хотел понять, что могло привлечь знающую себе цену Зельду в сорокалетнем, не вылезавшем из долгов биржевом спекулянте. Кроме прочего, положение над игрой, которое обеспечивал штаб, доставляло ему немало веселых минут, когда вроде бы невзначай сказанная фраза округляла хитрячке глаза до такой степени, что ей приходилось отворачиваться.

Замок почему-то поддался с трудом, Андрей сильно ударил дверью и сразу прошел в кухню, к бару. В комнатах послышались возня и шепот. На обеденном столе остывал накрытый ужин. Андрей выпил коньяку. В мойке лежал букет нарциссов. К совпадениям он относился с недоверием и всегда помнил замечание какого-то факультетского книгочея, что в девяти случаях из десяти совпадения — это не схваченные за руку соединения. Пускай теперь он был уверен, что в открывшемся соседстве банка и дома Зельды разговор мог идти только о совпадении, ни о чем другом тут просто не могло быть речи, все-таки у него начинало сосать под ложечкой. Он был игрок и знал цену пропорции: девять из десяти. Именно поэтому, может быть, его и проверяли по «внутренней» версии.

— Привет, — сказала с порога кухни Зельда тоном сонного удивления. Она куталась в махровый капот, волосы ее были собраны клубком на макушке.
— Привет, — ответил Андрей.

Зельда села к столу, взяла бутылку и рассеянно глядела на этикетку. В прихожей зашуршала одежда и тихо клацнул дверной замок. Андрей забрал коньяк, выпил подряд две рюмки и закусил салатом. Он чувствовал, что уже порядком пьян. Так, глядя на то, как Зельда покачивала тапкой на ноге, он видел, что это было совсем не то, чем представлялось, а было вот что: пять минут назад до ноги этой дотрагивался спекулянт, выменявший ее на букет нарциссов и полагавший свою гнусную сделку состоявшейся.

Он закрыл глаза, чувствуя, как некая неодолимая сила несет его ввысь, встряхнул головой и привлек Зельду к себе. В глазах девушки мелькнул ужас. Андрей оттолкнул ее, пошел и закрылся в ванной. Здесь его вырвало. Отплевавшись, он умылся и пробовал вспомнить, зачем ехал сюда, но вспомнил только львов на портале. Когда он вышел, Зельда шарахнулась его, точно кошка — голый по пояс, он был при том в перевязи с плечевой кобурой. Андрей отмахнулся: как можно было не видеть, что это совершенно необходимо в его расследовании — быть начеку, когда подлецы подстерегли его даже здесь, на Опресноков, 13? Он хотел открыть окно и показать здание банка, но вместо этого включил телевизор и смотрел на парня с девицей, прыгавших по алькову и обливавших друг дружку шампанским.

— Великолепно, — сказал он, положил пульт на одну ладонь, другой хватил по нему так, что выскочили батарейки, и обернулся к Зельде: — Адрес.
— Что? — удивилась Зельда.
— Адрес твоего ухажера! — заорал он и попытался выбить у нее из рук бутылку воды, но вместо бутылки попал запястьем по телевизору, отчего тот с грохотом полетел на пол.

Так, полуголый, он сбежал к автомобилю, объяснил раскрывшему рот водителю, как ехать к спекулянту, и приказал поторапливаться. Дважды по дороге он требовал остановиться и всматривался в чердачные окна домов, откуда наемники могли стрелять по автобусу. Дом самого подлеца стоял в глухом тупике. Квартира спекулянта была на втором этаже. Дверь открыла скуластая сердитая девочка лет десяти, с тугими, торчавшими из-за ушей косичками. Она даже не посмотрела на Андрея, сказала что-то, как бы отвечая на звуки ругани, доносившиеся из тесного, загроможденного коробками коридора, и ушла. Пройдя через коридор, Андрей встал на пороге задымленной комнатки. Тут были спекулянт и тучная женщина с нездоровым лицом, курившая сигарету.

Завидев Андрея, женщина стряхнула пепел в тарелку:

— Вы поглядите, господин хороший — вместо того чтоб заботиться о больной матери и сестре, подлец бежит к гетере и забрасывает ее подарками… Да она плюнет на тебя, как только глубже увидит твои карманы! — объявила женщина спекулянту и, затянувшись, добавила несколько слов на неизвестном языке.

Спекулянт встрепенулся:

— Не знаете, так чего ж…
— Ох! — Женщина сбила пепел на стол. — Ты много знаешь… Оберет она тебя со своим бандитом и прирежет под мостом.
— Да что вы такое несете? — вскричал спекулянт.

«Бандит — стало быть, про меня», — подумал Андрей, вошел в комнату, и замер, вытаращившись на телевизор — точь-в-точь такой аппарат стоял у Зельды. Нового этого совпадения нельзя было просто так оставлять. Он двинулся к телевизору, но тут перед ним возникло усатое лицо матери спекулянта, сказавшей что-то про деньги. В одно мгновение в комнате стало тесно и шумно. Кто-то орал, обещая вывести кого-то на чистую воду. Сгущенной струей в воздухе разливался вопль женщины, из-за двери ей вторил детский визг. Невероятных усилий стоило Андрею пробраться в угол комнаты. Тут, за телевизором, лежала крышка люка с маховиком. Присев, он поднял ее. Под люком маслянисто мерцала вода. В воде тонула ржавая лестница. Он искал злоумышленников, а все оказывалось много страшней и проще — получалось, задумано это все было еще тогда, когда на месте города простиралось допотопное море, и с тех пор эти чудовищные устройства ждали своего часа, и позавчера стали распрямляться их ржавые пружины, и они стреляли по автобусу, и остановить их можно лишь одним способом… — каким именно, Андрей не успел понять. Подсвеченная фосфорическим блеском вода вдруг оказалась у самых его глаз и хлынула в них.


***

Утром, очнувшись в своей неразобранной постели, он чувствовал себя не только разбитым, но еще и не протрезвевшим. Как натертое наждаком, горело лицо. Сквозь голову, от уха к уху, как будто двигался поток лавы. Встав, он подумал, что держит что-то в правой руке, но то была ноющая боль в ушибленном запястье. В локтевом сгибе оказался наклеен пластырь. Сорвав его, Андрей увидел крапины от уколов в вену. В ванной он споткнулся и еще пребольно ушибся локтем. Так, превозмогая боль и дурноту, он сидел на краю ванны, прикладываясь лбом — поочередно, пока не нагревались — к холодным плиткам кафеля на стене. Прохладный душ несколько освежил его. Он даже смог побриться. Потом он хотел снова лечь, но явился посыльный с приказом — господин первый советник требовал его к себе.

В генеральском кабинете стоял запах застарелого табачного дыма, стол освещала забытая с ночи лампа, на оттоманке, втиснутой между высоких, под потолок, книжных стеллажей, лежало байковое одеяло с плоской подушкой. Советник сказал Андрею сесть и просил подождать, пока что-то дописывал за столом. Поглядев на мешки под его глазами, Андрей подумал, что он еще не ложился. После смерти сына этой весной, поговаривали, старик лишился сна.

Покончив с письмом, советник снял очки с увеличительными стеклами, потер переносицу и как бы через силу, неожиданным тоном извинения, попросил доложить, что было нового по «инциденту 7». Андрей, удивляясь сразу нескольким вещам — тому, что старик еще был не в курсе, тому, что официально никто не поручал ему, Андрею, курировать это дело и что гораздо проще было бы сделать запрос на Факультет — стал рассказывать все, что знал. Советник поглядывал на часы, то и дело подносил ко рту кулак, борясь с зевотой, но не останавливал и не торопил его. Закончив свой рассказ, Андрей увидел, что советник смотрит на его распухшее запястье, и потянул рукав книзу.

— Это — все? — уточнил советник.

Андрей хотел встать, но, вспомнив об отчете, облился холодным потом — он не знал, где бросил папку.

— Все, господин генерал.

Оставшись сидеть на месте, он ждал, что советник потребует и папку, но советник только переложил с дальнего на ближний угол стола лист бумаги. Это была копия высочайшего распоряжения о присвоении Андрею звания майора. «…для приведения в соответствие с положением куратора по делу государственной важности…» — значилось среди прочего на листе.

— Польщен, — сказал Андрей. — Но в таком случае, как тогда… — Он растерянно поднялся. — Виноват, господин генерал.

Советник надел очки и убрал лист. Аудиенция была окончена. Выйдя из дома, Андрей брел по аллее, не соображая, куда идет. Шум в голове понемногу утихал, боль стекала куда-то к шее, оставляя за собой свинцовую тяжесть, и вместе с голодом в нем просыпалась память о ночном похождении.


*** 

Зельда была дома. Андрей встал незамеченным на пороге и смотрел на нее, прикидывая, какого приема следует ждать после вчерашнего. Зельда была в старом халате с перетертым поясом и отрешенно посвистывала, затирая губкой что-то в простенке между прихожей и гостиной. Она ошалело вскинула губку, когда он шагнул к ней и крепко обнял. Губка оказалась почти между их лиц, Андрей чувствовал, что его рубашка намокает от воды, но еще сильней прижал девушку к себе и поцеловал в раскрытый от немого крика рот. Зельда все-таки закричала, но уже не от испуга, а от того, что не могла вздохнуть, так крепко было его объятье.

— Псих!

Андрей отпустил ее, но, как только она отставила губку, снова привлек к себе. «Прости, — зашептал он ей на ухо. — Я пьяная свинья».

— Телевизор разбил, — пожаловалась Зельда. — Ковер в соусе. Смотри.
— Прости, прости… — говорил он, не слушая и целуя ее в шею.

В прихожей раздался звонок в дверь.

Андрей отстранил Зельду.

— Я открою.

Она посмотрела на свой дырявый халат.

— Если домовладелец, не пускай.
— Хорошо.

За порогом стояла худенькая девочка — он сразу узнал ее по тугой косичке с синим бантом и сердитому скуластому лицу. Девочка тоже признала его и, вскрикнув, попятилась от двери.

— Погоди… — сказал он, но девочка замахнулась на него костистым кулачком, крикнула: «Уйди!» — и побежала по лестнице.

Внизу хлопнула дверь.

— Кто это? — спросила Зельда из кухни.

Андрей, отдуваясь от злости, набрал номер штаба и спросил полушепотом:

— Куда, черт возьми, вы глядите?
— Дети не наши объекты, господин майор, — жуя, ответили ему.
— А ты знаешь, чей это ребенок? — сказал он в голос, сунул трубку в карман и обратился к Зельде: — Мне надо ехать.
— Что? — не расслышала она.
— Ничего.

Из машины он снова позвонил в штаб и приказал выслать машину с солдатом свободной смены. Водителю он назвал тот же адрес. Толпа у дома спекулянта была видна за два квартала, еще через квартал их остановила полиция. Мать спекулянта кричала из окна, что кого-то не то убивают, не то забирают. Понять ее было тем более трудно, что у нее проскакивали слова на неизвестном языке. В дверях подъезда стояли двое полицейских.

— Отгородитесь машинами, — сказал Андрей, взмахнув медальоном.

Полицейские равнодушно посмотрели на его мокрую рубашку, на медальон, на машины и ничего не сказали.

Из подъезда послышалась возня, топот и напряженный шорох сразу нескольких тел, загудели перила и раздался пронзительный женский вопль. Полицейские отступили от входа. Возня и топот катились по лестнице к крыльцу. Под общий вздох толпы из подъезда вывели задержанного. На нем была рваная футболка, он задыхался и, срываясь на хрип, говорил назад матери, чтоб шла домой. С обеих сторон — за руки, и сзади — за волосы, его вели раскрасневшиеся солдаты в камуфляже. Вслед за солдатами, отбиваясь одной рукой от наседавшей матери и держа в другой штурмовую винтовку, шел молодой полицейский лейтенант.

— Да уберите ж ее! — сказал он, проходя мимо полицейских.

Те загородили выход и, улучив момент, когда женщина запнулась на пороге, втолкнули ее в подъезд и закрыли дверь. Андрей кивком позвал лейтенанта к себе.

— Чем обязан… — начал тот казарменным и в то же время неуверенным тоном, и не договорил, остановленный взмахом медальона.

Андрей вытащил из его рук винтовку, держа под локоть, отвел к углу дома, тут припер ладонью к стене и спросил:

— Что, черт возьми, происходит?

Лейтенант не ответил, на скулах у него ходили желваки.

— Хорошо, — кивнул Андрей. — Задержанного пересадить ко мне, без шума. — Не дожидаясь ответа, он выпустил винтовку, заставив лейтенанта ловить ее, и вернулся в свою машину.

Передохнув, лейтенант подошел к полицейскому фургону, открыл дверь и что-то сказал внутрь. В проеме показалась усатая физиономия с сержантским погоном под ухом. Затем из фургона вытолкнули спекулянта. Он был уже в наручниках и с подбитым глазом. Лейтенант подвел его к машине Андрея.

— Вперед. — Андрей указал на место рядом с водительским.

Из носа у спекулянта вдруг пошла кровь. Правая нога, которую он приподнял на носок, крупно и безобразно дрожала. Лейтенант усадил его в кресло, водитель протянул салфетку. Собравшись закрыть дверь, Андрей едва не ударил свою недавнюю знакомую, сердитую девочку — та заглядывала из-за его плеча в переднюю половину салона, где сидел спекулянт. Как будто зная, что ее не остановят, она легким движением шагнула внутрь — при этом оперлась на колено Андрея, и он несколько сдвинулся, — протиснулась к спекулянту, встала между его коленей и внимательно присмотрелась к нему. Увидев на лице брата кровь, она прижалась к его груди и горько, стараясь не открывать рта, заплакала.

Чувствуя, что ему становится тяжело дышать, Андрей вышел из машины. В своей руке он увидел трубку телефона, поднес ее к уху, и сжал так сильно, что послышался хруст. Подъехал джип с гвардейцем свободной смены.

— Опресноков, 13, — сказал Андрей своему водителю и кивнул на спекулянта с сестрой. — Ждите меня. Отвечаешь за них головой.

Водитель пожал плечами.

— А вы?
— А я… за телевизором. Тут рядом.

Андрей сел со свободным гвардейцем в джип, попросил обождать, пока машина со спекулянтом развернется в тупичке, объедет их, и сказал двигаться следом.

Они возвращались прежней дорогой, плутая по улочкам Старого города. Андрей поглядывал за машиной, ехавшей недалеко впереди. Близкие, но поднятые чересчур высоко вывески магазинов можно было прочесть лишь приникнув к стеклу, нужной среди них не попадалось, и вскоре он забыл про телевизор, попросту разглядывал дома. Старый город он любил, но плохо знал его. Однажды в детстве он заблудился здесь и добрых полдня гулял как ни в чем не бывало — приветливые старухи угощали его конфетами, огромные ручные собаки степенно обнюхивали его, а одна мадам, спутав с собственным сыном, сказала идти домой. С тех пор он воспринимал эти улочки как аттракцион, луна-парк, в котором взяли да и поселились смешные люди. Отвернувшись от окна, он снова взглянул на машину впереди, и увидел, как с крыши ее сорвались и отлетели три белых облачка. Он приподнялся, чтобы лучше видеть их, однако облачка улетучились, после чего машина резко взяла вправо и со звуком, похожим на удар тяжелого молота по железной кровле, врезалась в стоявший на обочине молоковоз.

Андрей выскочил из автомобиля на ходу и едва не выронил пистолет. Улица, до сих пор освещенная солнцем, погрузилась в сырую тень облака, и это было так неожиданно, что Андрей вскинул оружие. Поравнявшись с машиной, он не стал сбавлять шаг, а только махнул на него пистолетом подскочившему гвардейцу. В лобовом стекле автомобиля зияли пулевые зрачки с тончайшей снежистой каймой. Сквозь шум в ушах, сквозь стук нелепых, бившихся как в погремушке мыслей об игрушечном городе он ни на миг не забывал о своей главной цели; ее он разглядел, едва выскочив из машины, и теперь она приближалась заодно с игрушечным домом в конце улицы, там, где в черепичном скосе мансарды он заметил захлопнувшееся окно.

В подъезде пахло свежим печеньем. Лестничная клетка была увешана литографиями. На мансарду вела узкая, зигзагом, лестница с шаткими перилами. Площадка перед приоткрытой дверью густо покрылась пылью, в которой темнел свежий след ботинка. С порога Андрей подался в сторону, убираясь из освещенного проема и не давая стрелку, если тот ждал его, времени для прицельного выстрела. Но мансарда была пуста. Андрей посмотрел в окно. Улица была видна как на ладони. Из-за цистерны молоковоза выглядывала полоса багажника разбившейся машины. Почуяв запах пороха, Андрей наклонился к фанерной обрешетке радиатора и увидел, что та уже была основательно расшатана, держалась на честном слове. Она поддалась с одного рывка, и стоило лишь гадать, почему ее не оторвали прежде, когда это зачем-то понадобилось. Из-под батареи Андрей вымел стреляную винтовочную гильзу. Он не стал трогать ее, а открыл окно, чтобы звать гвардейца, как увидел внизу, под самыми окнами, человека в дождевике, с саквояжем в руке. Припадая на ногу, тот спешно шел прочь и от дома, и от молоковоза. Ни секунды Андрей не сомневался, что это и есть стрелок, хотя была поразительной быстрота, с какой тот успел выстрелить и сбежать. Андрей бросился обратно в подъезд, но с полдороги повернул в соседний, через вторую дверь, какой подлец, скорей всего, и воспользовался.

Оказавшись на улице, он подумал, что упустил снайпера. В ложбинках между камнями мостовой текло молоко. Тень облака еще клеилась к улице, но шпиль часовни в паре кварталов западнее уже сиял на солнце. Человек в дождевике, прихрамывая, был в самом конце проулка, под глухой стеной дома. Андрей снял пистолет с предохранителя, передохнул и прицелился. Время будто остановилось для него, он словно ждал приказа, чтобы выстрелить. Но так, думая бог знает о чем, он понял и разглядел, что гнался за стариком, — подлец, не будь в летах, был бы уже далеко отсюда, затеряться в Старом городе ничего не стоило. Еще не соображая толком, что делает, он перевел прицел с фигуры на саквояж. Три раза и, как показалось ему, совсем беззвучно, пистолет подпрыгнул в руке. Поначалу это не возымело никакого действия, и только на стене появились облачка красной взвеси. Но затем саквояж упал на мостовую, створки его разошлись. Старик, отпрянув, встряхнул ушибленной кистью. Андрей попробовал разглядеть, что было в сумке. Какое-то серое, отливающее металлическим бликом лицо привиделось ему. Старик тоже как будто что-то увидел. Он ахнул, заслонился скрещенными руками, и в тот же миг его не стало. Вместо дождевика возникли шар огня и черная звезда дыма. Улица — Андрей подумал, что взрыв саквояжа дал толчок свету — окрасилась ярким солнцем, и это было последнее, что он запомнил на ней: огромным кулаком его стукнули по лицу и груди, он почувствовал, что ударился затылком, что небо не над ним, а перед ним, что он лежит на спине и огненный шар солнца летит на него.

 
Продолжение следует...





_________________________________________

Об авторе: АНДРЕЙ ХУСНУТДИНОВ

Родился в Фергане. Закончил филфак КазГУ. Живет в Алма-Ате. Публиковался в журналах "Уральский следопыт", "Полдень, XXI век", "День и Ночь", "Знамя", "Октябрь". Автор романов «Данайцы» , «Столовая Гора», «Гугенот», повести «Господствующая высота». Роман «Дни Солнца» вошёл в номинационный список премии «Новые Горизонты».




Поделиться публикацией:
156
Опубликовано 09 мар 2017

© 2016-2017 Континуум Правовая информация /
ВХОД НА САЙТ