facebook ВКонтакте twitter
Электронный журнал фантастики. Основан в сентябре 2016 года.
Выпуск №4

Андрей Хуснутдинов. ДНИ СОЛНЦА (Часть 3)


(продолжение романа)
 
Часть 1 | Часть 2 > 

Глава V. Свод

Полдень был ветреным, облака неслись в холодной синеве.

Чтобы согреться, Диана взялась подмести садовую аллейку. На асфальте меж лужиц сохли отпечатки рифленых подошв, она машинально затирала их, и лишь пройдя до калитки, догадалась, что это следы ног священников. Тут же, под почтовым ящиком, валялись пустой киот, обрывок золоченой цепи и клок рыжей шерсти. Сгребя мусор под забор, она осмотрелась.

Улица была безлюдна. В дальнем конце ее, запечатанным глухой стеной и рекламным щитом с антилопой в прыжке, стояло марево, как от выхлопной трубы.

Хирург уже с час как, запершись, копался в детских покоях. Диана вспоминала об этом с замиранием сердца, прикусывала губу и торопилась думать о чем-нибудь другом. В конце концов у нее заболела голова, она оставила метлу, спустилась в душевые и встала под душ. В аптечном шкафу был аспирин, она разжевала таблетку и, перемогая кислую горечь, подставляла лицо колючему облаку воды, пока не обмерла: сквозь окошко в кафельной стене, разделявшей ряды кабинок, окошко, которого тут никогда не было и быть не могло, виднелась огромная, терявшаяся в дымах сумеречной долины крепость. Диана в испуге лягнула пяткой окошко, но попала по стене — потому что никакого окошка на самом деле не было, — кафель расселся трещиной и ей стало очень больно. Она пошла в предбанник, надела халат, села на детской скамейке и с закрытыми глазами считала удары сердца.

Раздался стук, Хирург заглянул в дверь и сказал:
— У нас опять гости.
— Зачем вы это делаете? — сказала она.

Хирург раскрыл дверь.

— Что?
Диана кивнула на вход в душевые.

— Если я схожу с ума… то зачем…
— Диана… — Сев на корточки, он постучал ее по колену. — …милая, вспомните — если, конечно, вы на самом деле не сходите с ума — со вчерашнего я пытаюсь избавиться от вас.
— Все это… какая-то чушь… так нельзя, — говорила она. — Меня тычут в это, как кутенка. Зачем?

Хирург встал.

— Чушь — это как раз то, как вы это объясняете. А не тыкаться в это… Не знаю. Как можно видеть то, чего нет?
— То есть?
— Вы идете кушать?

Диана утерла нос.
— Иду.

Он протянул ей руку:
— Прошу…

 
* * *

Посреди вестибюля стоял тяжеленный буковый стол, невесть как перекочевавший сюда из директорского кабинета. Среди пустых окон он выглядел не таким массивным, к тому же с него исчезли бронзовые часы, лампа и прибор для письма, зеленое сукно покрылось газетами, а на газетах расположились полуфабрикаты из кухонных припасов — консервированная курятина, овсяная каша, галеты, апельсиновый сок.

— Завтрак туриста, — сказала Диана; на миг она замешкалась перед высоким, стоявшим не с хозяйской стороны и похожим на трон директорским креслом, на которое ей кивнул Хирург, но села и пощупала высокие подлокотники. — Мы объедаем бедных детей.

Хирург сел против нее, на место директора. Диана положила каши ему и себе и уже открыла рот, чтобы сказать то, что говорила в таких случаях по нескольку раз на дню: «Вымыли ручки?», — но закашлялась и зачерпнула тяжелой, как глина, каши.

— Забыла, — сказал Хирург.
— Что?
— Про гостей.
— Про кого?

Он кивнул на открытую дверь парадного входа.

Диана поглядела в пустой проем двери.

— Вы голодны и невнимательны, — сказал Хирург.

В голосе его была насмешка, но взгляд оставался сосредоточенным, как у человека, ждущего нападения со спины.

Диана опять посмотрела в сад, и тотчас увидела залегшего у беседки солдата в камуфляже и сетчатой каске. Поодаль, в кустах под оградой, проглядывалось еще одно сетчатое полушарие, качалась суставчатая ветка антенны.

Она отложила ложку.

— Это называется — прямые методы, — продолжал Хирург. — Без этого мы обойтись не можем, надежд на это не возлагаем, нет — у нас протокол. — Он сжал и разжал пальцы.
— Они будут стрелять? — тихо спросила Диана.
— Ну, наверное.
— Вы с ума сошли.
— Я? Они нас не видят.
— Как?
— Они вообще ничего не видят.
— Как так?
— Да так! — Откинувшись на спинку, Хирург гимнастическим взмахом развел руки. — Глаза в карманах!
— Перестаньте, — прошептала Диана, — прошу вас.

Он хотел что-то сказать, но тут по аллейке покатились два черных цилиндрика, похожих на банки из-под пива, клубы белого тумана из них рванулись по сторонам и что-то ослепительно сверкнуло над крыльцом. Диана вскрикнула. Хирург подвинул себе тарелку и стал есть. Туман быстро застил окна, не проникая, впрочем, ни единой ниточкой внутрь, как будто окна были остеклены. Это походило на приземление облака, на погружение в молоко. Белая мгла поглотила сад, размытые пятна фигур маячили в ней, как в театре теней.

Диана сидела с открытым ртом, полной уверенности, что у нее заложило уши. Она думала, слышит как сквозь вату звуки выстрелов, шипение дымовых шашек и крики команд, в то время как ее окружала тишина, подоткнутая стуком маятника часов и позвякиваньем вилки Хирурга. Туман не ослабевал, но плотность его была неравномерной, в просветах выступали очертанья деревьев.

— Нет-нет. — Диана встряхнула головой и встала из-за стола. — Довольно. Спасибо.
 

* * *

Она готовилась к ужасному, к отравлению газом, к контузии, к выстрелу, и не заметила, как обошла дом.

Синеву вспарывала молочная полоса инверсии, листва нанизывалась на косые лучи. Диана заморгала — в саду не было ни души, сад был пуст, как витрина цветочной лавки, а когда она поглядела в окна вестибюля, то не увидела ни Хирурга, ни директорского стола.

Осторожно, как на что-то ненадежное, готовое провалиться под ногами, она поднялась на крыльцо. Если бы можно было ошибиться дверью, она решила бы, что ошиблась, потому что Хирурга здесь не было давным-давно. По полу тащило газетный лоскут, у гардероба сидела рыжая кошка. С небес сходил запоздавший гул самолета, и, словно подстегнутый далеким ревом турбин, по саду пронесся ветер, зашумела листва, ветки царапнули по крылечному козырьку. Так она догадалась, что видела уж это все, на секунду положение вещей явилось ей забытой сценой, и, задержав дыхание, как будто оценивая, подобно дирижеру, готовность вверенной ей тишины, она прошла на середину вестибюля.

Был конец дня, углы наливались тенью, снежный серп вставал в гаснущем небе. Я сплю, счастливо думала она, сплю, все это — декорации, забытье. Часов уже не было слышно, пропал и гул самолета. За стенами цвели сварливые голоса труб. Осмотревшись, она подступила к похожему на алтарь возвышению у гардероба, взяла с него кувшин с вином и налила до краев стоявший тут же деревянный кубок. Вино плеснуло, в гранатовой струе мелькнула длинная искра. Диана сделала глоток. «Недурно», — заключила она, опять налила кубок до краев и понесла его в черный зев коридора. На месте двери детского покоя была скрипучая садовая калитка.

— Я здесь, — раздался неподалеку сердитый голос Хирурга.
— Ох-хо-х! — простуженным дискантом засмеялся кто-то возле него. — Голос жениха слышу…
— Заткнись.

Диана вышла в калитку. Стояла сизая, как бы предрассветная полумгла. Под деревом у калитки спали вповалку два человека. У одного поперек груди белела раневая повязка, у другого из-под руки высовывался клинок меча. Земля, усыпанная валежником и гнилыми яблоками, слегка била в пятки. Сад раскинулся на склоне горы. Неподалеку от серпа сияла синяя звезда. Через несколько шагов Диана остановилась перед яблоней с обвислыми ветвями, с расщепленным надвое стволом и протянула кубок Хирургу, который сидел, опершись на ствол. Хирург, по-видимому, только что проснулся. Встрепанный, хмурый, он взял кубок, не глядя, и неторопливыми крупными глотками, точно принимал снадобье, осушил его. Рядом с ним стоял бородач в белой, до пят, наплечной накидке, с застывшим в улыбке, но почтительным, даже восхищенным лицом.

— А ты сбросил меха, Ян. — Хирург вернул кубок. — Не пахнешь козлом. Изменился… — В последнем слове, разделенном гортанным толчком надвое слове: «изменил-ся», — были вопрос и требование ответа.

Диана приложила к кубку ладонь. Тот был горячим. Она как будто взяла его с солнцепека.

Человек в белой одежде переступил с ноги на ногу.

— Больше трех лет прошло. И, пожалуйста… не называй меня Яном.
— Это отчего же? — удивился Хирург.

Человек устремил на него загоревшийся взгляд и ответил с внезапным вызовом, со злобой даже:
— А оттого, что мужчина меняется в любом случае — теряет он одну голову или… Сильно или очень сильно. Вот отчего!

Хирург ткнулся затылком в ствол и, подобрав ноги, накрыл ладонью правый глаз. Диана не сразу догадалась, что он смеется. Он не хотел этого выдать, но, не в силах терпеть, отнял руку от лица, захохотал в голос и тотчас подавился. Его хохот разбудил кого-то из спавших у калитки, послышался звук треснувшей ветки и шелест клинка. С заложенными за спину руками бородач стал прохаживаться перед Хирургом. Смех не обидел его.

— Прости, Ян.

Человек приостановился.

— Я же просил…
— Прости, прости, — отмахнулся Хирург. — Я слушаю тебя.

Бородач развел руками:
— Можно думать, ты не знаешь наперед, что я скажу.
— Не знаю, — сказал Хирург. — Я даже не знаю твоего нового имени.

Диана села на землю. Вино кружило голову. Ей казалось, холм поворачивается вокруг расщепленной яблони. Прижимая к ноге кубок, она слушала человека, не хотевшего называться Яном, как тот говорил, что все эти три года боялся-то объяснения с Хирургом, все три года — наедине с собой, в молитвах, в беседах с сильными мира сего — размышлял о лучшем устройстве царства. Время — коварная вещь, оно делает из нас мудрецов, либо делает детьми.

— …Да, да! — он показал Хирургу свои иссеченные шрамами ладони. — Нельзя жить отрицанием! Все это хорошо, пока не взрослеешь. А плетью обуха не перешибешь. Порядок, какой ни есть, все же порядок, и ты либо подчиняешься, либо тебя побивают камнями… Либо… — Не-Ян возвел очи горе. — Вы приходите к третьему соглашению. И это победа.

Диана не расслышала возражения Хирурга, она только вдруг увидела, что тот и не-Ян стоят друг против друга и Хирург орет на перепуганного бородача, орет страшным, истошным голосом раненого человека. Она даже не сразу поняла, что Хирург совершенно наг. Руки его не находили себе места, и то, что он, гневаясь, безуспешно пытался выразить словами, руки как бы набрасывали и тотчас разметали вокруг головы не-Яна. Двое, те, что лежали прежде у калитки, подошли и встали позади расщепленной яблони.

— Да лучше б ты умер, дурак! — сказал, выдохшись, Хирург, подхватил покрывало и обмотался им. — И что ты называешь победой? Ответь мне — что ты называешь победой?

Не-Ян оторопело молчал и комкал в кулаке край накидки.

— Третье соглашение… — продолжал Хирург. — Уж не думаешь ты, что они и в самом деле приняли твои условия? Что они тебе обещали — золото? синекуру? а может, сан? Как вообще тебя зовут?
— Ты… — прохрипел не-Ян.
— Что?
— Тебя…
— Ме-ня? — С изумлением, словно на раскрытую книгу, Хирург положил руку себе на грудь. — Они предложили тебе — меня?
— Да нет же! — ошалело закричал не-Ян. — Нет! Они… они хотят судить… они уже осудили тебя!

Хирург обернулся к своим телохранителям.

— Не ты принес эту новость.
— Не я, — согласился не-Ян. — Но только я знаю, что они на самом деле хотят… Послушай, ты зря плохо думаешь о них. Они знают твою силу. Казнь — пыль в глаза императору.
— Казнь — всегда казнь.
— Пойми их правильно. Кровь льется рекой, и они не могут позволить тебе оставаться в городе. Ты сам виноват. Что делаешь, смотри. Поносишь и позоришь их на всяком углу. От встреч уклоняешься. Ни о каком союзе не хочешь слышать. Нов одном нисходишь до них — принимаешь их помощь молча, как должное.
— О чем ты?
— Как — о чем? Ну, а та твоя выходка в храме — неужели ты думаешь, что смог бы уйти живым, не прикрывай тебя их люди? Неужели ты думаешь, что и сейчас никто не беспокоится о тебе, кроме этих молодчиков за спиной?
— Я думаю, что, помимо меня, твои доброхоты обеспокоены обратным — угрозой, которую они видят во мне, — тихо сказал Хирург. — Но я не понимаю другого — зачем им понадобилось говорить тебе, что я не встречаюсь с ними?
— Как? — выпучился не-Ян.
— А вот так. Они предложили тебе подмену — казнь невинного, но ты называешь это третьим соглашением. Они предложили тебе — нет, ты предложил им, сам — убрать меня в глушь (не могу же я расхаживать после смерти по городу), убрать туда, где я уже не смогу видеть ничего, кроме их великодушной охраны… И это ты тоже называешь соглашением?

Не-Ян стоял, склонив голову, кулаки его были сжаты.

— Это не будет невинный человек, — произнес он упрямо. — Это будет убийца. Его ждет яма. Он…
— Нет, это будет невинный человек, — отрезал Хирург. — Из-за того, какую и чью вину ему придется… И — как!
— Это не имеет значения.
— Нет, это имеет огромное значение! Три года… — Хирург поднял руку с тремя выставленными пальцами, — тебе понадобилось всего три года, Ян, чтобы растерять все свои мозги! — Вздохнув, он прошелся к дереву, под которым сидела Диана, и обратно. — Послушай, а может, ты просто решил отомстить мне? Ну — скисшее первенство? Это я еще ладно. Упечь с глаз подальше… Ну?

Не-Ян стоял без движения, как соляной столб. Хирург еще раз прошелся к Диане, мимоходом, словно собаке, подмигнул ей и вернулся к не-Яну:
— Ладно, прости…

В подножье холма послышался шум. Это было похоже на ветер. Один из людей Хирурга с мечом наперевес сделал несколько шагов вниз по склону и всмотрелся в темноту. Тут, как будто вспомнив о чем-то, Хирург протянул руку к не-Яну и взял его за бороду. Не-Ян охнул, и борода наполовину отвалилась от подбородка. Диана обомлела. Рассеянно взявшись за бороду, не-Ян оторвал ее вовсе и бросил. На помолодевшем лице его, с еще не зажившим Т-образным шрамом — таким же, как у Хирурга, — на левой щеке, застыло выражение досады.

— Ты… — тихо сказал Хирург.

«Ветер» между тем усиливался, внизу склона трещали ветки и шуршала трава. Воздух наполнялся рябящим факельным светом.

— Дурак! — воскликнул Хирург. — Боже мой, какой дурак! Беги… они же…

Он было повлек не-Яна вглубь вверх, к калитке, но снизу уже поднимались солдаты с мечами и копьями, торжественно, как знамена, несли себя старцы в священнических одеждах, спешили какие-то возбужденные оборванцы, от трескучих факелов в саду становилось светло и шумно, как днем. Гортанно звучала чужая речь.

— Да не меня — его! — сказал Хирург подступившим к нему охранникам и указал на не-Яна. — А ты — уходи, — бросил он Диане, но, видя, что она не понимает ни слова, взял ее за руку и подтолкнул к калитке.

Очутившись за оградой, Диана поставила кубок на землю и присела на колено. Тотчас она увидела, как кто-то из оборванцев направился к ней, но, проходя мимо Хирурга, растянулся на траве и с воплем схватился за ступню. Из-под его замасленной накидки вывалился короткий меч и моток бечевы.

Пространство вокруг расщепленной яблони как будто замкнулось наклонным цирком. Понадобилась еще минута, чтобы все встали покойно и голоса притихли. Тогда старик в расшитой золотом хламиде подошел к яблоне, мелко, будто хотел сесть, потоптался и воркующим голубиным голосом объявил Хирургу:
— Иди либо сам, либо дай нам его!
— Тебе выбирать, — ответил Хирург. — Подумай, кто тебе нужен.
— И поздно, и нечего думать! — гневно воскликнул старик и взмахнул золотой клюкой. — Не тяни время! Случится то, что должно, и теперь ты не смеешь нам помешать!

Хирург отер ладони.

— Ты привел солдат империи, потому что твои люди больше боятся солдат, а не тебя. Ты защищен их же кровью. Чем еще ты умеешь торговаться со мной?

Старик хотел что-то ответить, но только ощерил пустой и черный, как дупло, рот, воздел руки из глубоких рукавов и, на мгновенье выпустив золотую клюку, дважды хлопнул в ладоши.

От толпы отделился сгорбленный подросток, кивнул старику, подошел к не-Яну и трусливо — опять же оглянувшись на старика — лизнул его в висок. Тотчас солдаты сдвинулись с мест, и четверка их каким-то механическим, шахматным движением взяла не-Яна в кольцо. Между ними и охранниками Хирурга было не больше двух шагов, из этого промежутка как бы стал откачиваться воздух, но Хирург поспешил разрядить тишину приказом: «Нет». Его люди отступили. Старик в золотой хламиде обратился к солдатам на латыни. Не-Яна подвели к нему. Один из оборванцев снял с себя одежду, положил ее к ногам старика и, обернувшись, наотмашь ударил пленника по лицу. Не-Ян удивленно схватился за щеку. Он хотел что-то сказать, но оборванец ударил его по другой щеке и плюнул в лоб. Закрывшись руками, не-Ян прошептал что-то, между ладоней по его подбородку бежала кровь. Чутко, словно к двери, обидчик подался к безответной жертве, но тут возле головы его прошуршал меч; он присел и оглянулся на охранника Хирурга, того, что нанес ему удар, и на старика, как будто испрашивая защиты. Диана увидела, что по шее оборванца сходит жирная лента крови, сам он этого еще не чувствовал, а лишь зябко поднимал плечо к голове, стараясь почесать разрубленное ухо. Закричал и переломился в поясе он, когда коснулся раны и увидел на пальцах кровь. Вопль его прозвучал сигналом к всеобщему движению.

Цирк распался загалдевшей толпой. Гроздью, будто ключи в связке, столкнулись мечи. В этом хаосе Диана тотчас потеряла и Хирурга, и его людей. Она поискала вокруг себя, чем можно было бы защититься, но нашарила только пустой кубок. Кувыркаясь с грозным гулом оторвавшейся вертолетной лопасти, над нею пролетело копье, стукнулось древком обо что-то позади, покатилось обратно и опрокинуло кубок. С видом ребенка, которому разрешили потрогать удава, Диана коснулась иззубренного наконечника, но отдернула пальцы: наконечник был вымазан чем-то липким и теплым. Закусив кулак, она снова поглядела в сад, и увидела, что свалка сворачивается, все кончено — оборванцы уволакивают в темноту мертвого солдата, обоих охранников Хирурга и еще троих несчастных, таких же оборванцев, между ними ходят священники и торопят их, подгоняют своими золотыми палками. Хирурга она увидела стоящим в стороне и отирающим краем покрывала что-то с виска. Кроме нее, кажется, никто и не замечал его. От происходящего он как будто был отделен стеной, и если бы не потускневший от бешенства взгляд его, направленный вслед людскому сгустку, что увлекал прочь не-Яна и артачившихся солдат, если бы не растертые вишневые пятна на виске и ходившие желваки на скулах, Диана решила бы, что весь этот балаган — только следствие его приказа, что он наблюдает за исполнением своей воли.

Подул горячий, насыщенный пылью ветер. Старик в золотой хламиде, было поднявший навстречу Хирургу указующий перст и открывший рот для прощания с побежденным, задохнулся и закашлялся. Даже хламида его потускнела и съежилась от пыли. Палец втянулся обратно в рукав. Пятясь, он пристукнул по земле клюкой, повернулся и пошел за своими людьми. Тут он уже не скупился на окрики и ругательства, и, прежде чем тьма погасила его фигуру, Диана увидала, как он навис над кустом дикой малины и высморкался.

Хирург подошел к калитке. Волосы на виске у него рассеклись от ветра. Диана поднялась.

— Иди в дом, настырная, — сказал он.

Она послушно пошла в черный проем, обрезавший шум ветра и запахи сада, и шла до тех пор, пока не ткнулась ладошкой в стену. Было слышно, как вошел Хирург, как закрылась за ним дверь и струйка воды пролилась у порога. Крашенные маслом стены мерещились Диане железным сводом, погруженным в ртуть. В канавке, обегавшей свод по периметру, Хирург зачерпнул воды и ополоснул лицо. Появилось эхо — капризный, неверный, крошащийся слепок с холодной ослизлой поверхности свода.

— Как часто мы спрашиваем правила игры, в которую суемся? — неожиданно спросил Хирург.

Диана, будто вопрос мог быть обращен к кому-то другому, осмотрелась.

— Правила?

Голос ее прозвучал неожиданно громко, так, словно раздался где-то внутри нее, в самой середине слуха. Она хотела сказать что-то еще, но тут увидела свинцовые зеркальца воды у самых своих глаз, увидела Хирурга, шлепающего к ней по воде — или всего лишь по мокрому полу? но почему она сама так запросто провалилась в пол? — зажмурилась и уж больше не видела ничего.

 

Глава VI. Театр

Часть I

Александр был в стендовом тире. Стрельба увлекла его настолько, что когда кончилась коробка с патронами, его обычная «норма», он сказал, чтоб принесли новую. Гвардеец едва успевал заряжать и подавать ружье. В воздухе плыли дымы попаданий. Еще четверть часа спустя, услышав лай, Александр оглянулся на стоявших позади Ивана и Ллойда. Иван смотрел в небо, где должна была появиться очередная цель, а Ллойд, нервно помахивая хвостом, ждал выстрела, чтобы выказать свое неудовольствие. Вылетевшая тарелка перемахнула стрельбище.

— Н-ну! — выдохнул с досадой Иван.

Александр снял наушники и отдал ружье гвардейцу.

— Довольно.
— Еще! — потребовал Иван.
— Можешь идти, — сказал Александр гвардейцу, когда тот разрядил ружье.

Иван, отставив плохо сгибающуюся больную ногу, поднял с земли стреляную гильзу и подбрасывал ее на ладони. Ллойд догадался, что стрельба кончена, обнюхал штаны Александра и фыркнул. Александр потрепал его по загривку и назвал дипломатом.

— Сам ты дипломат, — вступился Иван за собаку.

Александр взял двустволку.

— Да что с тобой? У меня уши отваливаются, а ему подавай стрельбу…

Иван бросил гильзу и отвернулся.

— А я только что пришел…

Взглянув на часы, Александр понял, что только что у Ивана завершилась процедура. Звать гвардейца, однако, было и поздно, и невозможно, и он только придумал обещать Ивану пострелять после завтрака. Иван сходил к будке, принес разбитую мишень-тарелку и бросил Ллойду на «апорт». Ллойд побежал за тарелкой, но та развалилась на куски, он долго не мог выбрать, какой из них хватать, однако и выбранный рассыпался у него на зубах. Он принялся шлепать языком, и Иван довольно засмеялся — старый розыгрыш удался в который раз. Тут Александр вспомнил, что дожидался удобного момента спросить брата, в самом ли деле тот видел девушку гуляющей ночью по саду, но Иван, не давая ему раскрыть рта, взял его за рукав, сказал, что хочет показать что-то, и потащил в летний театр.

Театр стоял на месте снесенного флигеля, того, где умер князь Ферзен. Иван бывал тут часто. После смерти Даниила Государыня приказала разрушить не только флигель, но и фундамент, разбить на его месте цветник. Флигель был снесен, однако насчет фундамента поступило новое распоряжение — залить цементом. Зачем это нужно было делать, никто не знал, тем более что еще до цветника архитектор предлагал строить тут летний театр. Театр построили, но не столько для спектаклей, сколько для того, чтоб закрыть уродливую бетонную «кляксу». Раз в год освежали краску купола, заделывали трещины, поправляли скамьи и убирали птичий помет. Государыня собиралась пригласить какую-то труппу, но Иван категорически воспротивился затее. Они надолго разругались тогда, и все осталось как было: спектаклей не давали, каждую весну подкрашивали крышу и скамьи, замазывали трещины, каждую осень убирали птичий помет.

Пройдя входную арку, Иван отпустил Александра, взбежал на подмостки и скрылся за кулисой. Запах, едва ощутимый подвальный смрадок, стоял в воздухе.

— Сюда! — отрывисто, точно собаку, позвал Иван.

Александр поднялся к нему.

Вытянув больную ногу вперед, Иван сидел на здоровой, в узком проеме между задней глухой стеной и перегородкой, разделявшей кулисы со сценой. Можно было подумать, что он что-то рисует на полу.

— Нужно железку, — сказал он, не оборачиваясь, — чтоб поддеть, а?
— Что поддеть? — удивился Александр.

Иван встал и пристукнул пяткой по полу.

— Здесь дверь…
— Какая дверь?
— В убежище.
— В какое еще убежище?
— От Страшного суда.

Александр хотел что-то сказать, пристыдить брата, но осекся, увидев, что может снова обидеть его. Иван не первый год выкидывал подобные трюки, к которым учил всех относиться так же серьезно, как серьезно все относились к его лечению. Однажды, когда он заявил матери, что под одним деревом в саду лежит зарытая рыцарская перчатка и он хочет ее выкопать, даже пришлось инсценировать фокус — Государыней были незаметно отданы распоряжения, и когда в условленном месте Иван затем откопал искомое, ржавую латную перчатку без двух пальцев, радости его не было предела; представление это имело тем более поразительный успех, что в тот день он впервые отказался от обезболивающего укола.

— Послушай… — опять начал Александр и опять не решился договорить, остановленный мыслью, что гуляющая по саду девушка также могла оказаться плодом больной фантазии Ивана.

 
* * *

После завтрака у него была назначена встреча с князем и княжной Закревскими. Если б не камердинер, он бы и не вспомнил об этом. Александр сказал Ивану, что должен встретить гостей.

— Конечно, конечно, — ответил Иван с напускной улыбкой. — Как-нибудь потом… В лес не убежит.
— Кто не убежит? — не понял Александр.
— Не имеет значения… — Иван смотрел куда-то поверх него. — Поклон ее сиятельству.
— А знаешь, — сказал Александр, — ты жесток.
— Знаю, да, — легко согласился Иван.

Они остановились посреди пустой анфилады западного крыла. Александру показалось, что брат хочет что-то еще сказать ему, но Иван подошел к картине, глядел в треугольную щель между рамой и стеной и, похоже, вообще забыл думать о нем. Александр молча повернулся и пошел прочь.

 
* * *

Грузный, напудренный князь и девятнадцатилетняя красавица княжна поднялись ему навстречу так спешно, словно видеть его здесь было для них неожиданностью. Почтительная и притом неуловимо развязная поза князя — прогулочная, как однажды заметил Иван — неприятно кольнула Александра, он будто впервые понял то, чему прежде не придавал значения: князь ставил себя с ним на одной доске из-за успехов дочери, и был в своем праве. В фигуре Магды, затянутой в чересчур облегающее темно-зеленое платье, как будто пряталась взведенная пружина. Александр встал перед ними и, хотя от него до сих пор разило порохом, зачем-то солгал, что заигрался на корте.

— Прошу. — Он пригласил их к креслам и сделал вид, что заметил задержавшейся на весу руки княжны.

Визит этот, согласованный еще на прошлой неделе, теперь виделся ему ненужным и даже сомнительным. С позапрошлой ночи, казалось ему, шел отсчет другой, новой жизни, и было странно, что его гости ничего не знают об этом. С Магдой они были близки более года, ни для кого это не было секретом и ни от кого не скрывалось больше месяца, и вот теперь они должны были обсуждать условия покупки императорским двором каких-то княжеских угодий.

Наклонив голову, Александр оценивающе, точно только теперь впервые видел их, смотрел на князя и княжну. Магда, конечно, была обижена из-за оставленной без пожатия руки, поэтому ответила надменным взглядом, отвернулась и уставилась на каминную полку. Нимало не заботясь ее обидой, этой игрой, которую знал очень хорошо, он обратился к князю:

— Как добрались?

Князь заскрипел креслом, доставая из кармана платок; несмотря на прохладу, он вспотел, острова пудры выступали на его покрасневшей лысине.

— Имели честь слушать вас в комитете… в этом… как его… — Он взял платок и мял его в руке.
— Рожениц, — подсказала Магда, не отрываясь от камина.
— Да, — кивнул князь. — И этот патер…
— Ах так, — воскликнул Александр, радуясь, что они могут говорить о чем-то постороннем, и развернулся к князю. — И что же патер?

Князь вытер шею.

— А что патер… Самоуверенный, доложу вам, наглый тип.

Александр знал, что князь стоял во главе горнодобывающей компании, среди основных пайщиков которой были лютеране, причем, не обычные, а иоанниты из числа мальтийских рыцарей, что эта публика досаждала ему и требовала, чтоб через дочь он давил на Александра и тем пытался стронуть с места дело об интердикте. Несмотря на то, что это было табу при их встречах, за неимением лучшего Александр решился говорить о мальтийцах — краем глаза он видел, что Магда уже смотрела на него, а не на каминную полку.

— И как же ваши католические протестанты, — спросил он, — ваши рыцари-акционеры не натравили его и на вас?

Вошел лакей с подносом, и, пока он расставлял на столе бутылки и вазы, князь смотрел на слугу так, будто нетактичный вопрос исходил от него, а не от цесаревича. Насторожилась и Магда. Уже в лице, в плечах, во всей ладной фигурке ее просыпалась та грациозная, бесстыдная подвижность, которой Александр был так очарован когда-то.

— По правде говоря, я боялся этого, — расстроенно сказал князь. — В комитете, как вы понимаете, были мои пайщики.
— А этот ваш падре, между прочим, смотрел на меня, — заявила Магда.
— Магда… — сконфузился князь.

Княжна с напускной надменностью оглянулась на отца.

— Смотрел-смотрел.
— Прекрати, ради бога.
— И все равно смотрел!
— Хватит фантазий, прошу тебя!

Александр взял яблоко и стал с хрустом есть его, глядя в окно. За словами о комитете, за всей этой чепухой о роженицах и католиках маячил заранее оговоренный пункт, что в определенный день именитый папаша привозит именитую дочь на свидание к именитому болвану, и само самой разумелось явление повода, чтобы дочь осталась во дворце на ночь. Вспомнил он и о том, что на сегодня ему была приготовлена спальня в гостевом, так называемом садовничьем, коттедже. Он чувствовал, что князь и княжна недоуменно смотрят на него, но чем дольше продолжалась пауза, тем более в нем крепло чувство, что, пророни кто из них сейчас хоть слово, он выскажет все, что думает о коттедже. Но тишина разрядилась прежде — вошел камердинер и сказал, что посыльный ждет с сообщением.

— Вот как? — Александр бросил огрызок в вазу и вышел в прихожую.

Тут он увидел запыхавшегося гвардейца.

— Ваше высочество, господина капитана … то есть… майора привезли из города… — заговорил тот, стоя навытяжку. — …в общем, в городе был… и они ранены… и просили вас, если можно…
— Кто?
— Господин… майор.
— Хорошо. — Александр отпер двери и, отдуваясь, сбежал по лестнице. Занятый своими мыслями, он плохо слушал гвардейца и совсем не понял, что произошло в городе.
— Так, значит, Андрей? — спросил он на ходу, припадая на ногу.
— Так точно, ваше высочество, — отвечал гвардеец. — Их сиятельство.
— И что?
— Не то ранение у них, не то контузия…

Александр встал как вкопанный, и гвардеец едва не налетел на него сзади.

— А за каким чертом он был в городе?
— Не могу знать.
— Жив?
— Так точно.

Они двинулись дальше. Сознание того, что сейчас он может оказаться вблизи третьей палаты и, не исключено, заглянет к ней, радовало и пугало Александра. Он щурился на солнце, дух сырой земли и прели кружил ему голову. Он думал — и эта мысль была не столько мыслью, сколько самим солнечным светом, — что никакие обстоятельства не могут заслонить от него мира, и что он, частица этого мира, может лишь тогда испытывать страдания, когда будет страдать и мир, а возможно ли такое вообще? Это детское откровение мнилось ему чем-то неслыханным, тем, что не переживал еще ни один человек, и живо напомнило один из таких же светлых секретов детства — чуткие, желтоватые, прокуренные пальцы отца, который, как затем убеждали Александра, был некурящий и даже учредил какие-то шутовские штрафы для дворцовых курильщиков. Сам Александр — сказывалась кровь — тоже покуривал, но принимал такие меры конспирации, что никто, кроме камердинера, делившегося с ним сигаретами, не знал об этом.

У калитки госпиталя гвардеец коснулся его локтя:

— Виноват, ваше высочество…
— Что?
— Господин майор, их сиятельство, у себя.
— У себя?
— Так точно. Дома, ваше высочество. Не здесь.
— Что же ты сразу не сказал?
— Виноват…

Задумавшись на минуту, Александр все же хотел идти в госпиталь, идти несмотря ни на что, но неожиданно сильный, даже ошеломляющий испуг при мысли о третьей палате и о том, что он сейчас так запросто явится перед ней, взял верх — и он прошел мимо калитки.

 
* * *

Андрей был в постели, с опухшим лицом и с компрессом на голове, и держал под носом окровавленный платок. В ту минуту, когда Александр вошел, стоявший у постели доктор говорил Андрею, что тот только вредит себе чем-то.

— Ничего… — сказал Александр доктору, когда тот обернулся на стук двери.

Андрей смотрел на доктора почти с ненавистью.

— Хорошо, — обратился Александр к доктору. — Оставьте нас.

Доктор пожал плечами, собрал свой чемоданчик и ушел. Андрей облегченно отвалился на подушку.

— Зачем звал? — спросил Александр.

Андрей подобрался на локтях и сбросил с головы пакет со льдом. Чувствуя, как от запаха лекарств у него начинает першить в горле, Александр распахнул окно. Денщик Андрея, увалень с красным лицом, просунулся в двери с кружкой пива, но замер на пороге и ошарашенно уставился на цесаревича. Александр кивнул ему. Дотянувшись до стула возле кровати, денщик поставил кружку и шмыгнул вон. Не отнимая платка от носа, Андрей взял кружку и отпил пива, — для этого ему пришлось подвинуться на самый край постели и упереться одной ногой в пол. Он сделал еще глоток, но поскользнулся, облился и уронил в кружку платок. Александр следил за ним с улыбкой. Андрей отставил кружку, взял одеяло, скомкал его и прижал к лицу.

— Знаешь… в другое время я бы не позволил себе просить, — произнес он накрытым ртом. — А сейчас прошу: давай сейчас же, не откладывая, бросим это все.
— Что? — спросил Александр, как будто не расслышав. — Что — бросить?

Андрей не ответил и еще глубже зарылся в одеяло лицом.

У Александра вдруг перехватило дыхание. Он запрокинул голову и уставился в потолок.

— Сегодня на моих глазах погибли… трое человек, — сказал Андрей, голос его на конце фразы пропал. — Брат и сестра… — Он, верно, и сам не ожидал, что сказанное им окажется так необычно, взял пиво и пошел в ванную.

Александр решил, что разговор кончен, и тоже вышел из комнаты. В дверях он чуть не столкнулся с зазевавшимся денщиком. Детина тяжело отпрыгнул с дороги, но успел и дохнуть в самое лицо ему, так что Александр, очутившись в саду, еще долго чувствовал запах перегара. Настроение его было разрушено так просто, что он еще не понимал этого. Он плохо видел, куда идет, и через несколько минут, как спросонья, явился в караульном помещении. Начальник караула стал бормотать рапорт, но он перебил его, распорядился готовить машину, чтоб ехать к заливу, в балаганчик, и, пока готовили машину, сидел в кресле оператора и глядел в окно.
 

* * *

Официально балаганчик назывался «Резиденцией № 3», но был так невелик, что совершенно терялся в череде прибрежных коттеджей и никто не называл его резиденцией, а только балаганчиком — в честь прежнего домовладельца, не то комедианта, не то циркача. Александр еще называл балаганчик «отдушиной», потому что сбега́л сюда после участившихся размолвок с матерью; «отдушина» эта тем не менее была подразделением Дворца, с периметром охраны, полосой отчуждения и постом.

Запершись, он было взялся напиться пивом, но осилил только бутылку. Солнце жгло волны, отраженный свет резал глаза, в небе не было ни тучки, дул ветер, временами заглушавший шум моря. Через час позвонила Государыня, и усилия, которых ему стоило спокойствие при ответах на ее вопросы, совершенно опустошили его. Он заснул на оттоманке в мансарде и проспал до самой ночи.

Очнулся он с головной болью и с отвратительным привкусом во рту. Было душно (кто-то закрыл дверь на балкон), он отлежал себе руку, и когда поднял ее, чтоб посмотреть на часы, не на шутку испугался, увидев, как что-то чужое, бледное вползает на грудь.

Выйдя на балкон, он разминал руку. Свет фонаря с крыльца падал на пляж и на прибывающий свинец волн. Он смотрел во тьму, где по пепельной кромке воды вспыхивал глазок маяка, и ему мерещилось, что в шуме моря, этого невидимого чудовища, он различает чей-то голос. «И — слава богу, — думал он, вспоминая о ней и даже подразумевая за шумом волн ее голос. — Слава богу. Нет — так нет». Недавнее чувство счастья теперь виделось ему издыхающим животным, которое шептало, что он обманывал себя. Сонная одурь миновала, и, размяв руку, он пошел на берег. Так, ни о чем не думая — грохочущая тьма моря топила мысли, — он бродил вдоль воды, однако первое же забрезжившее намеренье — не остаться ли в балаганчике до утра? — погнало его прочь, он пошел обратно в дом и сказал камердинеру, что сейчас же, не медля ни минуты, едет обратно.
 

* * *

Во Дворце он сразу отправился к ней. Было начало двенадцатого, Иван должен был спать, и никого, кроме дежурного и сиделок, в госпитале не могло быть.

— Тише, ради бога, — шепотом предупредил Александр рапортующий возглас санитара, поднялся на второй этаж и, миновав нишу с пальмами, приоткрыл дверь третьей палаты.
Во всем большом зале горел один ночник у кровати. Александр, стараясь не показываться из темноты, прошел к кругу света, к дальней стене, где сиделка кормила с серебряной ложечки ее.

Взволнованный, он опомнился, когда сиделка потянулась ложкой к тарелке, и ложка стукнула. Александр смотрел на сиделку и ждал, когда она обернется к нему. Но женщина не слышала его. Как ни в чем не бывало она продолжала зачерпывать ложкой в тарелке и, точно просфору, вкладывать кашу в рот девушке. Нахмурившись, Александр наблюдал уже не за девушкой, а за сиделкой. Он хотел уйти, но замер, поняв, что девушка глядит на него. Утомившись, та отвернулась от сиделки, и невидящий взгляд ее устремился ему в грудь, куда-то в солнечное сплетение. Сиделка обернулась и тоже слепо смотрела на него. Александр, выдохнув, вышел из палаты, свернул почему-то в зимний сад, заплутал между мохнатыми стволами в кадках, продрался через пальмовые листья обратно, и, как будто с трудом мог поверить, что уже ничто не мешает идти, убрал руки от головы лишь на лестнице.
 

* * *

Дверь садовничьего коттеджа была распахнута.

— Магда, — позвал он с порога.

Ответа не было. Он позвал еще раз, тише, вообразив отчего-то, что сейчас увидит кровь, и, злясь на собственный испуг, пошел в комнаты. Постель в спальне была разворочена так, будто в нее бросили гранату, на полу валялось зеленое платье. В столовой был накрыт ужин, пахло вином, горели свечи, выдернутые из подсвечника и прикапанные прямо к столу. Александр вернулся в спальню. Тут слышался какой-то дробный звук. Чувствуя, как кожа начинает двигаться на голове, он посмотрел на платяной шкаф, дрожавший, будто при легком землетрясении, поднял голову, и отпрянул.

На крышке шкафа сидела Магда. Ее трясло от беззвучного, задавленного смеха. Согнувшись в три погибели, но все равно задевая макушкой потолок, голая, она таращилась на него сверху, и пьяное, налитое кровью лицо ее было страшно, как маска.

 

Часть II

Выспавшись днем, Андрей не мог уснуть ночью, поэтому позвонил на Факультет — сначала Марте, сказав, что едет, затем Йо, чтобы тот сделал подборку архивных файлов по Фантому.

— Полный парад! — закричал Йо, дурашливо жмурясь при виде его опухшего лица и платка в руке.

Жестом Андрей остановил Марту, вставшую из-за стола. Йо был в своей куртке с капюшоном, под которой виднелась рубашка с бабочкой, верхней пуговицы на рубашке уже не существовало и бабочка вот-вот могла слететь. Андрей зашел в ванную ополоснуть лицо. Когда он вернулся, Марты в гостиной уже не было, а Йо вытряхивал в свою чашку остатки коньяка.

— Это тебе, капитан-майор, — серьезным видом сказал Йо и поставил перед ним чашку.

Андрей молча выпил.

— Долбанули они тебя хорошо, — сказал Йо.
— Кто? — не понял Андрей.
— Ты и сам знаешь, что долбанули они тебя хорошо.
— Говори нормально, прошу тебя.
— Ладно. — Йо постучал по кофейнику ногтем. — Смотри. Допустим, мы совершим открытие, которое приведет нас к автобусу. Это почти невозможно, но — допустим. Затем мы выдергиваем из толпы кого-нибудь, припираем к стенке, и он рассказывает нам все от альфы до омеги. Это уж невозможно наверняка, но допустим и это… Следишь, майор? Дело завершается судом — да? — и с чем мы в результате остаемся? Ну вот скажи мне, с чем?

Андрей пожал плечами.

— Ни с чем! — захохотал Йо. — В лучшем случае, возвращаемся к точке, с которой начали, а в худшем дело попадает в кассационный департамент.

Андрей отставил чашку.

— Ты хоть сам понимаешь, что несешь?
— Я несу… во-первых, я говорю, что если так… лично вести следствие, то мы никуда не приедем. Во-вторых: сейчас нужно заниматься не архивом, а поисками смысла, что ли. И не кривись. То, куда ты собрался идти, и, к тому ж, в интересах не столько дела, сколько собственной биографии — уж прости, — это болото. А другой идеи у тебя нет.
— Ничего не понял. Ни единого слова.
— Потому что, как за красную тряпку, ухватился за своего Фантома и ни о чем другом знать не хочешь.
— Ну, тогда предложи что-нибудь.
— Я здесь не в своем праве.
— Тогда вот тебе мое право — архив.

С заложенными за спину руками Йо подошел к окну и, как будто забыв о разговоре, что-то разглядывал в щель между гардинами. Его замысловатая курточка дыбилась между лопаток.

— Ну, как ты не поймешь, — обернулся он. — Ведь это, говорю — болото, тупик. Да, когда я талдычу про кассационный департамент, я знаю, что… — Он взял из кармана сигарету и потряс ею, — ты задумывался хотя бы, зачем вообще стало нужно натягивать судебную реформу на этот департамент?

Андрей откинулся на спинку стула.

— Зачем?
— А вот зачем… — Йо сунул сигарету за ухо. — Что истины мы не добьемся ни в коем случае. Ни за что. И вот что такое это расследование, как не абсурд, скажи? Что?.. Вместо того чтобы скалиться, лучше вспомни, чем ты сейчас занят — Опресноков, и прочая чушь собачья… Только абсурд нельзя расследовать. Абсурд можно уравновешивать. Один абсурд можно уравновешивать другим абсурдом. В данном случае — департаментом…

Андрей молча, как бы оценивающе смотрел на него.

— Чего? — ни с того ни с сего опешил Йо.
— Не ори, — вздохнул Андрей.
— Черт, забыл… — Йо почесал лоб. — Твоей подружке… этой…
— Что?
— Ну, этой… Зель-де?
— Зельде?
— Да.
— И что?
— Она тоже получила допуск.

Андрей подумал, что ослышался.

— Она — получила допуск?
— Ну да.
— Она — получила допуск?.. — Сбитый с толку, он как будто свыкался с новостью тем, что еще и еще раз повторял ее. — Зачем она получила допуск?
— Ну, как… — Йо недоуменно заморгал. — Погоди, как же это — зачем? Ну — не привлекать же было? Или… — Фыркнув, он взял из-за уха сигарету и ушел на балкон.

Переложив папку на колени, Андрей, лишь бы не думать про Зельду, стал перебирать подшитые листы, и скоро в самом деле забыл думать о ней. Стенограммы допросов, заявления, пояснительные записки, протоколы изъятий — все это, чем более он отвлекался на папку, тем больше напоминало ему хранившиеся дома в отдельной коробке газетные вырезки. Давно, еще ребенком, он повадился читать их, чтобы узнать имя убийцы и отомстить ему. Ответить злодею, однако, можно было лишь разглядыванием фотографии, где тот лежал на мостовой, с поджатыми под себя руками и черной лужей вокруг головы. Тогда Андрей, уже переживший первое оглушение, отнесся к вырезкам как к чему-то постороннему, не имеющему касательства к отцу, а наоборот, заслоняющему его. Живой отец, его голос, руки и даже затем гроб — в какое сравнение могла ставиться с ним эта мишура? Их дом на побережье тогда словно по крышу наполнился водой, все в нем говорили вполголоса, полушепотом, ходили да и жили как-то вполголоса, боясь не то кого-то вспугнуть, не то испугаться самим, но, главным образом, привыкая к пустоте его кабинета, к положению сирот его бесчисленных и будто забытых им вещей. Вот и в папке не было ничего, что заставило бы его по-новому взглянуть на старое. Тут он тоже готовился к страшному открытию, однако открытия этого не могло быть по той простой причине, что второй раз он не мог пережить смерти отца. Удивлен же он был совсем обратным — тем, как просто теперь это все помещалось в нем. Словно изготовившись расплакаться, он сумел только скривить губы. Он ждал горя, как ждут поезда, в то время как для настоящего потрясения следовало бы все повторять сначала — повторять тот июнь, праздничную толпу у церкви Пресвятой Богородицы, выстрелы, панику, траур.

Отложив папку, он прошел через комнаты и встал в дверях между спальней и столовой. На косяке тут были нацарапаны две детские метки его роста. Расставленные на вершок, с римскими датами годичной разрядки, они были сделаны отцом в рождественский сочельник. В гостиной в это время поселялась елка, а под ней — холщовая рукавица с подарками. Про рукавицу, бывшую предприятием бездетной Марты, знали только Андрей, отец и сама Марта. Отец прятал сюда игрушки, которых не поощряли дома, какие-нибудь стреляющие целлулоидными шарами пистолетики, а Марта — сладости и конструкторы, оружия, даже в игрушечном виде, она не признавала тоже. Андрей всегда знал, что она следила за ним из-за своей двери в рождественское утро. Когда, сонный, он подходил к елке и развязывал рукавицу, это знание лепилось к нему, точно следы подушки к щеке. Прижав рукавицу к груди, он поскорей убегал в свою комнату и там потрошил ее. В такие дни Марта выходила к завтраку с опозданием и, выслушивая его угловатые поздравления, сжимала губы, словно держала во рту что-то горькое. Странное дело: отца, хотя тот всегда сидел рядом, он не помнил за столом, будто смерть могла иметь обратную силу. И это притом, что отсутствие его и поныне воспринималось им чем-то не до конца свершившимся, было вроде заделанной пропасти под ногами. Он и боялся этой пропасти, и тянулся к ней. Точно так же боялся, как когда-то не мог подойти к гробу и видеть отца — одного, беспомощного, в окружении цветов и плачущих женщин. И точно так же тянулся, как когда-то почувствовал за одним собой право и способность воскрешения отца, отмены постыдного обряда женских слез и поповских песен. Много раз он видел во сне, как, лавируя в траурной толпе, выводит отца из церкви, как они вместе уходят к морю и радуются, что так ловко могли всех обмануть.
Потрогав метки, он усмехнулся тому, с какой тревогой день назад переживал приобщение к дворцовым секретам, в то время как истинное посвящение было вот оно — опять, с того же расстояния, если не в упор, заглядывать в гроб.

Он вернулся на диван, раскрыл папку и рассеянно читал какой-то протокол. Ему повезло — к протоколу прилагались фотографии, которых он не заметил прежде. Цветные, начавшие загибаться с краев, с нацарапанной по негативу датой, они запечатлели крупным планом ямку в земле и вымазанный грязью пистолет на дне. Пистолет был старого образца, но, несмотря на грязь, очевидно, в полной исправности. Ореолы от вспышки мешали рассмотреть его подробнее, клейма на затворной раме было не видать. Речь, как уже понял Андрей, была о запасном оружии для исполнителя покушения, ничего нового и тут не было для него, но в ту же минуту, как будто споткнувшись, он замер: дата, нацарапанная на снимках, и дата протокола не совпадали, протокол датировался шестым июня, фотографии — пятым, то есть это было невозможно при соблюдении процедуры, так как всегда фотографии и протокол делались по месту обнаружения улик, в один и тот же день.

Он позвал Йо с балкона и положил раскрытую папку перед ним на стол:
— Даты…

Йо придавил лист кулаком, внимательно прочитал его, заглянул на обратную сторону, опять придавил и кивнул Андрею:
— А теперь сюда.

Андрей ахнул: нижняя осьмушка листа была срезана, то есть было убрано то место в подвале, где должны были находиться подпись, имя и должность агента, составлявшего документ.

— Как это возможно?

Йо пожал плечами.

— Постой… — Андрей стал перебирать в папке другие бумаги. — Должна быть и пояснительная записка…
— От кого?
— Ну, того, кто нашел тайник.

Йо дотронулся до руки Андрея.

— Я не сказал…
— Чего?
— Записки у них нет. Я проверял по каталогу. В самом деле нет.
— Почему?
— Откуда мне знать. Занимались этим и охрана, и внутренняя безопасность, и разведка. И, ну, например, из разведки дело ушло, а до лаборатории не дошло. Или… Но это следующий этаж.
— Что?
— Уровень допуска.
— Какой именно?
.
— И?
— Да не знаю! И даже не представляю. Да даже и представлять не хочу.

Из кабинета послышался телефонный звонок.

, — рассеянно повторил Андрей и пошел к телефону.
— Постой… — спохватился Йо.

Сняв трубку, Андрей услышал сплошной сигнал, линия уже была пуста.

— Ты что задумал? — сказал Йо из гостиной.

Андрей набрал домашний номер декана.

— Декан, — прошептал он Йо, давая понять, что ему декан звонит, а не наоборот.

Йо хотел что-то сказать, но Андрей остановил его взмахом руки и обратился в трубку:
— Добрый вечер…
— Добрый… — удивленно отозвался декан.
— У меня тут проблемы. С архивом. Один из документов я не получил совсем, а другой, извините, оказался обрезан. Что это значит?

Йо в дверях делал какие-то жесты и молча брался за голову.

— Это может значить только одно, — ответил декан. — Статус вашего допуска не дает права на получение этих документов.
— А вы уже догадываетесь… — не договорив, Андрей ткнул подступившего Йо пальцем в грудь.
— Догадываюсь… — вздохнул декан.
— И как скоро?
— Я дам все распоряжения немедленно, господин майор.
— Хорошо. Я посылаю своего человека в архив.
— Какого человека?

Андрей оглянулся на Йо.

— …Ах, — опять вздохнул декан, — своего хранителя.
— Это мой хранитель?
— Да, — сказал декан, будто мог видеть Йо. — Всего доброго.
— Всего… — Андрей бросил трубку, похлопал Йо по плечу и пошел в столовую.
— Это безумие, — сказал Йо.

Андрей взял банку пива, открыл ее, но не сделал глотка, пока не услышал, как грохнула входная дверь.

Йо не было больше получаса. Все это время Андрей провел за столом в гостиной, перечитывая протокол и разглядывая фотографию пистолета. Он уже хотел звонить посыльному, как дверь прихожей снова грохнула.

Йо был не один. С ним, разматывая с катушки рыжий шнур и бренча закинутым за спину полевым телефоном, задом вперед, ступая с носков на пятки с таким напряжением, будто пятился для разбега, шел долговязый тип в синем лаборантском халате. Йо снисходительно поглядывал на своего спутника. Когда они были посреди комнаты Йо, показал Андрею пальцем на синего халата и беззвучно, одними губами, сказал что-то. Андрей поджал рот, давая знать, что ничего не понял. У стола синий халат снял с плеча телефон, отпер трубку, подул в нее. Это был пожилой человек, на голову выше Йо, с обрюзглым лицом, бровастый и хмурый. Связь вскоре была налажена, и только затем он соизволил представиться:
— Корнилий…

Андрей молча смотрел на него.

— …Можно просто — Корней.
— А можно проще: рогатый, — вставил Йо, положив перед Андреем запечатанный неподписанный конверт.
— Что это?
— Наш резчик.

Андрей вскрыл конверт. На листочке с оборванным левым полем значилось: «Т. Лембке, опер. псевд. Шабер, ст. агент следств. кафедры ФБ; приказ об увольнении с кафедры №0337241/А, приказ об увольнении с ФБ №0337241/Б». Обратная сторона листочка была чиста, Андрей зачем-то посмотрел его на просвет, вложил обратно в конверт и бросил на стол.

— Сначала конверт должен быть заклеен и вы должны подписать, — сказал Корнилий.
— Зачем? — спросил Андрей.

Корнилий, сопя не то от усердия, не то от злости, запечатал конверт клеящим карандашом. Ноготь правого мизинца его был отпущен, походил на винтовочную пулю. «Все», — заключил он и уже хотел подать конверт Андрею, но был бесцеремонно перехвачен Йо. Со словами: «Не споткнись…» — тот выхватил конверт и передал Андрею. Андрей нашел на столе ручку и расписался на клапане. Йо с чинным поклоном потянул конверт Корнилию, но, замерев, сказал:
— Вот дерьмо.

Можно было подумать, с ним случился ревматический прострел. Но это был не приступ боли. Это был короткоствольный револьвер, который Корнилий держал с видом старомодного кинозлодея, прижав локоть к боку.

— Шут, — прошептал Йо.

Корнилий жестом потребовал отдать конверт. Йо лишь попятился. В этот момент зазвонил полевой телефон. Корнилий, не спуская глаз с Йо, взял трубку.

— Шут, — повторил Йо.

Корнилий отмахнулся револьвером.

— А вот черта с два! — вскричал Йо . — Черта с два я буду участвовать в этом… — Он не договорил, прерванный громоподобным, до звона оглушительным выстрелом.

Андрей видел, как вздрогнул Корнилий, и подумал, что тот все же выстрелил, но и для самого Корнилия выстрел стал неожиданностью. Как будто получив удар по затылку, Корнилий вжал голову в плечи, выронил трубку и обернулся к прихожей. С перебитой ножкой, чинно, как падающая мишень в тире, опрокинулся стул, стоявший возле него. Что-то звякнуло. Корнилий попробовал дотянуться до толстой щепы, воткнувшейся ему в ляжку, охнул и сел на ковер. Андрей тоже поглядел в прихожую. В дверях стояла Марта. В ее вытянутых руках, уже отставленный в сторону, словно источник дурного запаха, дымился дамский пистолет. С приоткрытым ртом она еще щурилась от выстрела. Когда Андрей подошел к ней, она спрятала пистолет за спину и попятилась. Андрей нащупал ее руку и забрал пистолет.

— Я купила его, — шептала Марта, заикаясь и дрожа, как осиновый лист, — когда вы вернулись…

Андрей привлек ее к себе и обнял.

Йо стоял над поверженным и все еще не смевшим коснуться щепы Корнилием и кричал в трубку полевого телефона:
— Ну, поиграем теперь, поиграем? Давай! Алло! И вставай, шут гороховый! Подъем! Труба зовет!


Продолжение следует...





_________________________________________

Об авторе: АНДРЕЙ ХУСНУТДИНОВ

Родился в Фергане. Закончил филфак КазГУ. Живет в Алма-Ате. Публиковался в журналах "Уральский следопыт", "Полдень, XXI век", "День и Ночь", "Знамя", "Октябрь". Автор романов «Данайцы» , «Столовая Гора», «Гугенот», повести «Господствующая высота». Роман «Дни Солнца» вошёл в номинационный список премии «Новые Горизонты».шаблоны для dle 11.2




Поделиться публикацией:
85
Опубликовано 04 авг 2017

© 2016-2017 Континуум Правовая информация /
ВХОД НА САЙТ