facebook ВКонтакте twitter
Электронный журнал фантастики. Основан в сентябре 2016 года.
Выпуск №4

Михаил Савеличев. СЕЛЬГОНСКИЙ КОНТИНУУМ (Часть 1)


(повесть)
 

ПРОЛОГ

Нет никого, чья шкура была бы мне
дороже моей собственной!
В.Шекспир. Буря
Акт 1, сцена 1

Внизу расстилалось лесное море. Тяжелые тучи нависали над тайгой, словно предвещая шторм. Вертолет казался ветхим корабликом, зажатым меж двух грозных стихий. Если бы не оглушающий шум винтов, сидящие в вертолете наверняка услышали бы гул и потрескивания. Такие звуки издает высоковольтная линия электропередач. Собственно, вдоль такой линии и летел вертолет, как будто не доверяя приборам и ориентируясь на проложенную в тайге широкую просеку, по которой и тянулась ЛЭП-500, воспетая в знаменитой песне  А.Пахмутовой и Н.Добронравова.

- Нехорошие места, - сказал Севастьянов, но Иван Иванович Аланозов даже не повернул к нему тяжелую голову, рассматривая в иллюминатор, как в тайге все чаще и чаще появлялись черные проплешины Сельгонских болот.

Не дождавшись ответа директора, Севастьянов наклонился к сидящему через проход от него Антонову:

- Тут полгода назад пропал вертолет с Просперовым, - и только сказав об этом, прикусил язык. Эк, некстати! Напоминать приемнику о предшественнике, да еще при таких обстоятельствах. Неловко получилось. - Он с семьей летел, женой и пятилетней дочкой, - все же давящая атмосфера за бортом не давала остановиться. Севастьянов относился к той породе людей, которым беспокойство развязывает язык.
- Большая трагедия, - сказал с заднего кресла Фердинандов. - Ведь это он меня в институт пригласил заведовать лабораторией.
- Знаю я, - процедил Антонов, надеясь таким образом пресечь неприятную для него тему.
- Лэп пятьсот непростая линия! - затянули с задних рядов нестройными, а точнее говоря изрядно подпитыми голосами актер больших и малых жанров Тренкулов и главный лесничий лесхоза «Энергетик» Степанов. С момента посадки в вертолет оттуда, где они сидели, доносилось подозрительное звяканье и бульканье. Впрочем, замечания им Иван Иванович не делал, видимо посчитав, что для работника культуры подобные перелеты на винтовой машине чересчур волнующее испытание.
- Я слышал, он собирался в Москву лететь, - продолжил Фердинандов, - в цека партии правду искать.
- Ага, сначала морочил всем головы и проводил антинаучные эксперименты за государственный счет. Аморалку, понимаешь, завел. Потом решил, что ему неправильно строгача по партийной линии влепили, да с поста директора НИИ турнули, - раздраженно сказал Антонов. - Правдоискатель хренов… Лжеученый, Лысенко от электричества…
- Почему же он в Москву через Сельгонские топи полетел? Билетов на самолет в Братске не досталось? - допытывался Фердинандов, который явно страдал тем же недугом, что и Севастьянов.

Вертолет резко качнуло, в иллюминаторы щедро плеснуло дождем. Пассажирам на мгновение показалось, что в равномерный гул винтов вплелся подозрительный кашель, а затем громыхнуло и сверкнуло так, что все на некоторое время оглохли и ослепли.

- Что за черт?
- Что происходит, вашу мать!
- Долетим?
- Язва вам в глотку!
- Тише, товарищи, тише! Ничего страшного не происходит! - молчавший до того времени Гонзалевский возвысил голос. - Мы всего лишь попали в грозу!
- Всего лишь… - хмыкнул Степанов и приложился к горлышку бутылки. Вертолет раскачивало так, что нечего было и думать воспользоваться стаканом.
- Оне… оне… с земле… бие… - пробормотал до смерти перепуганный Тренкулов.

Дверь кабины распахнулась, и оттуда осторожно выбрался второй пилот. Он наклонился к Аланозову:

- Иван Иванович, сложные метеоусловия. Просим вашего разрешения посадить вертолет. Сейчас будет удобная площадка. Пару часов переждем и взлетим.

Аланозов из-под нависших бровей мрачно взглянул на пилота, потом на иллюминатор, залитый дождем так, что ничего нельзя было рассмотреть.

- Добро, - буркнул он. - Сажайте… вашу мать…

 

ГЛАВА 1

Нас изгнало коварство, счастье - привело сюда.
В.Шекспир. Буря
Акт 1, сцена 2

Ирида первой заметила падающую птицу. У той были странные, похожие на стрекозиные, крылья, и округлое тело с сине-белыми подпалинами. Бьющие в небо молнии безжалостно жалили птицу, отчего она страшно выла.

Больше всего перепугалась Церера. Она нырнула в горячее болото и сидела там, скукожившись, кусая пальцы и втягивая голову в плечи, будто странная птица не падала, а выискивала себе добычу. Например, её, Цереру.

Когда почва под ногами дрогнула, и вой стих, Миранда стряхнула с перьев плаща прилипшую грязь и запрыгала по торчащим из болота останкам огромных чудовищ. В такую погоду ей всегда чудилось, будто чудовища начинают шевелиться, пытаясь выползти из трясины. Хотелось зажмуриться или, во всяком случае, не смотреть по сторонам, сосредоточившись на том, куда приземлиться после очередного прыжка. Наверное, именно поэтому лежащего человека разглядела глазастая Ирида:

- Сюда, Миранда, сюда!
- Дохляк, - проворчала вечно голодная Юнона, - полакомимся плотью.

Миранда допрыгала до находки, на цыпочках дошла до тела, наклонилась:

- Мне кажется, он жив. Дыханье слышу я…
- То газы гнусные из него выходят, - скривилась Юнона. Упускать добычу она не собиралась.

Ирида уперлась когтями в плечо лежащего и перевернула его на спину. Человек застонал.

- Как он отвратен, будто Калибан! - щелкнула клювом подоспевшая Церера. Полупрозрачная слизь из горячего источника стекала по ее телу. - Наверно, с кем-то спарился наш Калибан… с медведем или зайцем!
- Заткнитесь, глупые, - Миранда опустилась на колени, собрала стекавшую с Цереры лечебную слизь и намазала лицо лежащего. Грязь запузырилась, сползая с кожи неопрятными лохмотьями, обнажая страшные раны. Но полупрозрачная масса заращивала их на глазах Миранды и духов. Когда все закончилось, Юнона громко сглотнула, а ее пустой живот издал тоскливый звук.

- Какой хорошенький! - всплеснула крыльями Ирида. - Вот и жених тебе, Миранда! Ты дождалась его, счастливо избежав чудовища, что пристает к тебе с тех самых пор, когда созрела ты как дева и плод чудесный выносить готова.
- Ах, прекрати, - Миранда легко вскочила на ноги и топнула так, что брызги полетели во все стороны. - Должна отцу я рассказать о том, кого нашли. Вы оставайтесь здесь, а если он очнется, накормите медом. И кончиком пера не вздумайте его обидеть. Я побежала!

Путь к жилищу показался Миранде далек как никогда. Буря не стихала, плотными потоками дождя обрушиваясь на высокую, в два роста девушки, траву. Когда Миранда подбежала к дому и готова была выскочить из кустов, и сообщить отцу об удивительной находке, то оказалось, что он не один.

Ариэля Миранда не то, чтобы не любила, но опасалась. Имелось в нем такое, от чего ее охватывал озноб. Не отвратительное, нет, но пугающее, словно он на самом деле находился по другую сторону разверстой бездны, в которую можно рухнуть, слишком засмотревшись на Ариэля или заслушавшись его чарующего голоса. Поэтому она никогда не подходила к нему близко, особенно если он вел с отцом одну из тех бесед, в которых Миранда не понимала ни словечка.

- Я сделал все так, как ты распорядился, мастер, - Ариэль качнулся в воздухе, преображаясь в грубо высеченное из камня лицо. - Они находятся все там, где ты велел, согласно плану.
- Не все, - Просперов потер пальцами опухшие от бессонной ночи глаза.
- Вот об этом я и хотел поговорить. То, что желаешь ты, - опасно для людей.
- Желания людей всегда опасны для других людей, - пожал плечами Просперов и поморщился, ощутив ноющую боль в шее, на которой висел пульт ТЕМПЕСТа. - Делай свое дело и дальше, дух.
- Столь погружение глубокое в иллюзии грозит им всем безумием, Просперов.
- Ну, что ж… тем лучше понимать друг друга мы начнем. Я уж давно безумен.
- За десять здешних лет ты должен был забыть все то, чему они виною стали.

Просперов сжал кулаки, недобро прищурился:

- Жены могилу и могилу… - он резко оборвал себя. - Такое не прощают, Ариэль. Я как тот джин, что был в кувшине запечатан и поначалу обещал любого одарить, кто даст ему свободу… - Просперов вновь замолк.

Каменная маска потекла белесым паром, превратившись в полупрозрачное лицо:

- И что же дальше?
- Но времени так много пролетело, что вновь поклялся я сгубить любого, кто пробку подлую сорвет с кувшина и выпустит меня на волю. И вот я зол. Я очень зол.
- Но все же не могу я, - полупрозрачный лик расплывался под порывами сильного ветра, но голос раздавался все так же ясно. - Не должен людям причинять вреда…
- Ни пользы, - довершил Просперов. - Ты лишь машина и делать дело должен, если хочешь из расщелины континуума к себе домой вернуться. Я отключу тогда ТЕМПЕСТ на время. В том слово я тебе даю.

Пальцы сжались на запястье Миранды:

- Вот. Ты, - больше похоже на рычание, чем на слова. - Наконец. Моя.

Девушка скорее от неожиданности, чем от страха, дернулась, попыталась высвободить руку, но ее держали крепко.

- Пусти, чудовище, - прошептала она, стараясь одновременно не выдать своего присутствия отцу и Ариэлю. - Иначе я на помощь призову тот дух, что испепелит тебя!
- Нет. Не смеши. Не лги. Ты. Прячешься. Я знаю. Почему, - огромное мохнатое чудовище приблизило к Миранде нелепую башку со скошенным лбом и крохотными глазками. Толстые губы растянулись в усмешке, более похожей на звериный оскал, обнажив крупные крепкие зубы. - Я - Калибан. Я чую. Ложь.

Миранда закусила губу, упираясь ногами, но Калибан был сильнее. Намного сильнее.

Поэтому то, что он так медленно тянул ее к себе, было лишь грубой игрой.

- Давай. Давай. Облегчим. Муку. Детьми. Заселим. Всю. Округу.

Миранда исхитрилась и ударила Калибана ногой в колено. С таким же успехом можно было пинать стальную опору ЛЭП-500.

- Вы. Мне. Должны.
- Нет ничего такого, что я должна тебе, мохнатый пень, - в отчаянии шептала Миранда, все еще надеясь, что борьба с Калибаном высвободит её из цепкой хватки огромных ручищ и не привлечет внимания отца с Ариэлем. - Ты должен мне, за то, что речь тебе я подарила… уж лучше б ты безгласым оставался, уж лучше б блохи по тебе скакали… лишай стригучий на башку твою свалился… чудовище… насильник… бегемот…
- Хо. Хо. Хо.

Калибан протянул свободную руку и вцепился в перьевой плащ Миранды. Сверкнула молния, яркий луч вонзился в грудь Калибана и отбросил его в трясину, на торчащие железные остовы завязших в ней машин.

- Убей его, - бросил Просперов Ариэлю и кинулся помогать Миранде, которая не могла подняться на ноги, оскальзываясь на мокрой траве. - О, дочь моя, в порядке ль ты?

Ариэль собрался в плотный переливчатый шар и завис над Калибаном, глазами-отростками наблюдая, как стонет и возится в грязи чудище. Острые края стальных ферм, копьями выпиравшие из трясины, распороли его шкуру, и неожиданно яркая кровь испятнала бурую шерсть с белесыми проплешинами.

- Беги отсюда что есть мочи, - сказал Ариэль, и небольшой разряд впился рядом с Калибаном.
- Со мной все хорошо, отец, - Миранда стояла на ногах, а Просперов внимательно осматривал ее плащ, поправляя неаккуратно вставшие на место перья. - Ах, Ариэль, не трогай ты его! Он осознал вину свою передо мною!
- Убей его! - Просперов свирепо повернулся к лежащему Калибану и висящему над ним Ариэлю. - Испепели! Развей! Иначе хуже будет! - Он потянулся к пульту ТЕМПЕСТа.
- Как прикажете, хозяин, - и Ариэль ослепительно вспыхнул.

Миранда зажала рот, чтобы не закричать.
 


ГЛАВА 2

Надежды нет! - вот в этом и надежда!
В.Шекспир. Буря
Акт 2, сцена 1

Поросший мхом фундамент под опору ЛЭП-500 оказался единственным сухим местом. Сама опора лежала здесь же, вершиной погрузившись в топь, а ее четыре ноги задрались к низко нависающему небу. Присмотревшись, можно было разглядеть оборванные стальные канаты с трепещущими на ветру лохмотьями красных флажков.

Иван Иванович ощупал карманы в поисках сигарет, а когда ладонь легла на левую сторону груди, он вдруг понял, что его беспокоило. Боль. Тянущая боль за грудиной. Которая вступила с того момента, когда они взлетели, и не отпускала до сих пор. Ему не сигареты курить, а впору валидол сосать. Впрочем, валидола тоже нет.

А что есть?

Есть он. И вот это болото, что расстилается перед ним, больше похожее на поле яростной битвы, которая отгремела здесь не настолько давно, чтобы время и топь окончательно поглотили остовы огромных машин, проплешины фундаментов на вершинах щебенистых куч, покосившиеся столбы, обмотанные проводами с осколками изоляторов. Больше всего непривычный взор поразил бы колоссальный шагающий кран, похожий то ли на боевую машину марсиан, то ли на гигантского паука, который по собственной дурости забрел в болото, увяз по самое брюхо, но из последних сил все же приподнялся над черным зеркалом топи, да так и сдох.

- Помнишь, как это было? - спросил Андриян, которого за глаза все в Братскгэсстрое называли «Космонавтом», в честь знаменитого тезки и земляка.

Иван Иванович знал, что Андрияна здесь нет. Не может рядом оказаться человек, который умер много лет назад.

Но он есть. Как и боль в груди.

-  Перевезти эту махину через здешние реки и топи - та еще была задачка, - продолжал Андриян. - Пока кто-то не догадался тащить кран на больших стальных листах тракторами. Пришлось впрячь чертову уйму тракторов, прежде чем удалось его сдвинуть.
- Ты это и придумал, - сказал Иван Иванович. - И еще вертолеты.

Короткий смешок.

- Да, устанавливать опоры с помощью Ми десять. Одних вертодромов пять штук построили. А сколько мы мучились с монтажными шарнирами? - Андриян покачал головой, достал сигарету и сунул в рот. Уже зажженную. - Сто двенадцать опор, тучи техники, двигателей, горючего… Неужели это того стоило, а, Иваныч?
- Лыко и мочало, начинай сначала, - Иван Иванович глубоко вздохнул, но сигаретного дыма так и не почувствовал. Пахло болотом. И ржавым железом.
- Как ты там любил повторять? Утро начинается в десять часа вечера? Чтобы в сутках было двадцать шесть часов? Наверное, до сих пор так говоришь? Надрыв и штурмовщина. Слушай, если есть трудовой героизм, трудовой фронт, то, значит, есть и погибшие на этом фронте, а, Иваныч? Павшие смертью храбрых, ага? А, может, не надо так? Может, надо проще, без надрыва? Ты же бывал там, - Андриян неопределенно мотнул головой, - заграницей. На загнивающем.
- Они считают, что человек плох, - сказал Аланозов. - Плох по природе своей. Воспитывай его, не воспитывай. Он останется таким же. Ленивым. Лживым. Злобным. Но поскольку ничего другого под рукой нет, лучшего строительного материала не завезли, а план даже буржуинам давать надо, то приходится использовать то, что есть. И никаких гвоздей. Возводить здание цивилизации кривыми кирпичами и гнилым раствором. Нужны железобетонные мотивы, простые, как чертеж рельса. Алчность, зависть, голод. Деньги, положение, пища. Дайте человеку всего этого достичь, поманите его этим, и даже зло он будет творить во благо. И это работает! Глупо не признавать. В чем-то они превзошли нас. В удобстве быта, например. Быт определяет сознание, как твердят вульгарные марксисты.
- Вот-вот, - кивнул Андриянов. - Вульгарные марксисты. Как же я по этому соскучился. Ты про коммунизм теперь давай.
- Коммунизм, в отличие от капитализма, утверждает, что человек по природе своей добр. Создайте человеку условия, и он проявит чудеса гуманизма. Оторвите его от собственности, денег, уничтожьте эксплуатацию, и освобожденный человек достигнет невероятных высот прогресса. Отсюда и парадокс, в который нас так любят тыкать буржуазные критики, даже самые что ни на есть прогрессивные: освобождение требует ограничения. Они страны победившего социализма называют «социалистический лагерь». А себя, кончено же, «капиталистический мир». Лагерь и мир. Резервация и свобода.
- Лагерь и мир, - задумчиво повторил Андриянов. - Скажи, Иваныч, как на духу, ты поэтому так с Просперовым поступил, что его вечный двигатель угрожал уничтожить все эти ограничения?
- Не говори ерунды. Специалисты доказали, что этот его вечный двигатель - полнейшая ахинея…
- Это ты Антонова специалистом называешь? - усмехнулся Андриянов. - Давно ли он у тебя по хозяйственной части шустрил, пока ты его Просперову не спихнул, как кукушонка. Кукушонок подрос и…
- Было официальное заключение из СОАН, - сказал Аланозов. - С печатями и подписями академиков. И вообще… это не моя епархия - еще и наукой заниматься. Мне Братскгэсстроя, знаешь, как хватает, - он резанул себя ребром ладони по горлу.
- Не надо шар выкатывать и гвозди забивать, - Андриянов глубоко затянулся. - Без тебя во всей Сибири рак без позволения не свистнет. А с позволения - таким соловьем зальется, заслушаешься. Тебя же недаром царем Страны ЛЭПии кличут. Знал ты все и понимал цену этим бумажкам. А еще ты знал, что изобретение Просперова проставит крест на Братской ГЭС и еще много на чём. На этом твоем любимом коньке про благотворность трудностей для дела коммунизма.

Аланозов угрюмо молчал. Андриянов вдруг оживился:

- Слушай, я тут подумал - а не теплое местечко ты для сынка своего готовил, а? Антонов - дурак, его быстро на повышение турнут, а сынок - тут как тут. Тем более, ты, вроде как, должен ему, за то, что мать его бросил.
- Прекрати, - прохрипел Иван Иванович, - прекрати…

Гонзалевский расталкивал стонущего во сне Аланозова, решив, что лучше чуток не дотянуть до утренней побудки, чем мучиться кошмарами. Но Иван Иванович отмахивался от него, отворачивался, как от назойливой мухи. Арон Моисеевич оставил его в покое и слез с нар на земляной пол барака. Зашаркал к умывальнику и отхожему месту. Пока не прозвучала побудка, можно позволить себе роскошь без толкотни и ругани совершить утренний туалет.

- Утренний туалет, - пробормотал Гонзалевский слова, которые в далекой и полузабытой жизни значили что-то бодрящее и приятное. Здесь же они в лучшем случае ничего не значили. И уж точно - ни бодрящего, ни приятного. Вонь отхожего места забивала дурноту болотистой воды, цвет и консистенция которой таковы, что в рот брать не хотелось.

Когда Гонзалевский отплевался от тины, непонятным образом попавшей в бачок, резкий свисток объявил побудку, широкие двери барака раздвинулись, выпуская накопившиеся за ночь тепло, и впуская внутрь ледяной ветер. Каким-то образом свежий воздух не притуплял смрад, но вымораживал внутри все так, что любившие почесать дрему урки порой насмерть примерзали к нарам.

День катился своим чередом, неизменным, как десять лет без права переписки. Построение. Перекличка. Распределение нарядов. Баланда. Тележка. Камни. Камни. Камни. По плану Сельгонлага, они давно должны были миновать проклятущее болото, разобрать бараки, вышки, смотать колючую проволоку и перебраться ближе к железной дороге. Но дьявольская топь глотала камни без следа, а дна не прощупывалось даже самыми длинными палками. Строительство стратегически важной для страны дороги Братск - Комсомольск-на-Амуре на Сельгонском участке выбивалось из графика.

- Бесполезно, - кряхтел Антонов, погружая в вагонетку очередной камень.
- Хоть бы пайку не срезали, - беспокоился Севастьянов, опуская кирку на большой валун.

Работали Антонов и Севастьянов спустя рукава, абы как, без энтузиазма и огонька, и у Гонзалевского давно руки чесались пожаловаться на них начальнику Сельгонлага старшему майору госбезопасности Кондратию Хвату, человеку суровому, скорому на расправы, но, по слухам, справедливому.

- Давайте, братцы, еще кусочек, - увещевал Гонзалевский, но кирка Севастьянова опускалась на камень с такой ленцой, что даже искр не высекала. Антонов и вовсе снял рукавицы и утирал ими лицо, всем видом показывая насколько уморился непосильным трудом.
- Зэка шестнадцать двадцать три! - рявкнул некстати вернувшийся вертухай, и Гонзалевский не сразу понял, что выкликают его. - К начлага бегом арш!

В подтверждение залаяли псы, и Гонзалевский посеменил к административному бараку. Стоящий на посту охранник с автоматом на груди презрительно смотрел на переваливающегося, словно утка, зэка, а когда тот изготовился нырнуть в дверь, изловчился и отвесил Гонзалевскому такого пинка, что Арон Моисеевич всем телом обрушился на дверь, распахнул ее и покатился по истоптанному, воняющему болотом и аммиаком полу.

- Извините… извините… - униженно повторял Гонзалевский, тяжело поднимаясь и несколько раз оскальзываясь, больно стукаясь коленями. - Меня вызвали… понимаете… вызвали…

Старший майор госбезопасности Кондратий Хват брезгливо двумя пальцами держал мятую-перемятую бумажку и щурил глаза, разбирая бледный след химического карандаша. Гонзалевскому стало стыдно, что ничего не нашел получше для памятной записки, как он именовал ее для себя. Когда еще более звучное наименование - меморандум - казалось ему несколько неуместным. Но слов из песни не выкинешь - меморандум он и есть меморандум. Бывший доктор исторических наук, возглавлявший когда-то, в полузабытые времена, кафедру истории Европы, Гонзалевский понимал толк в меморандумах.

Хват, между тем, дочитал написанное, разжал пальцы, и бумага спланировала на совершенно пустой стол.

- Что ж ты ею жопу себе не подтер? - вежливо спросил майор. - Хотя, у тебя в башке столько дерьма, что именно это ты и сделал. Не фигурально, но метафорически. Компренде?
- Но, - несколько оторопело ответил Гонзалевский. И усугубил: - Но компренде, товарищ начальник Сельгонлага.

Хват ласково улыбнулся:

- Твои товарищи, зэка шестнадцать двадцать три, в овраге лошадь доедают. А здесь только граждане и временно пораженные в гражданских правах, то есть не совсем граждане.
- Виноват, то… гражданин начальник, - силы говорить иссякли, горло от волнение пересохло так, что звуки в нем застревали. Хват наклонился и пододвинул ему поднос с графином и стаканом. Вода была мутной, отвратной на вид и на вкус, но Гонзалевский заставил себя сделать несколько глотков.
- Давай, зэка, рассказывай, - зевнул майор. - Рассказывай как на духу, что за дерьмо ты на имя Иосифа Виссарионовича настрочил. А настрочил ты такое, что у нашей лагерной цензуры мозги набекрень встали. Как? Как?
- Утопию, - пробормотал Гонзалевский. - Проект идеального государства, гражданин начальник. Устроил бы я в этом государстве иначе все, чем принято у нас. Основной принцип - чем больше власти, тем больше поражения в правах. Не только гражданских, но и материальных. Начальник цеха должен получать меньше, чем рабочий, и жить не в отдельной квартире, а в коммуналке. Директор должен получать меньше начальника цеха, а семьей перебраться в барак. И так до самого верха. В том числе и в партийной иерархии. Чем выше по партийной линии человек продвигается, тем меньше у него возможностей использовать себе на пользу власть, доверенную ему народом, - у Гонзалевского опять пересохло в горле, и он схватил стакан. Хват не возражал, слушал внимательно, прищурив глаза. Золото погон сверкало в солнечных лучах, прорывающихся сквозь пелену облаков.
- Те же, кто принадлежит к высшему государственному аппарату управления, должны приговариваться к лагерям. Десять лет без права переписки. Члены Совета министров должны работать наравне с остальными зэка, но при этом исполнять обязанности высших государственных чиновников - руководить министерствами, прорабатывать народнохозяйственные планы, проводить заседания, принимать решения. В свободное от искупительного труда время, конечно. Это своего рода монашеская аскеза. Только без мистики, без опиума для народа. Бремя государственного долга, понимаете? С самых низов пирамиды, до самых верхов. Социализм освободил человека от частной собственности, коммунизм должен сделать окончательный шаг - освободить человека от власти над другими людьми.

В дверь осторожно постучались, затем внутрь просунулась кудрявая головка секретарши:

- Товарищ Гонзалевский, Президиум Совета министров собрался в полном составе, только вас ждут… ой, извините, товарищ Хват… но товарища Гонзалевского ждут в пятом бараке… у них повестка обширная.

Хват махнул рукой:

- В следующий раз договорим.

 

ГЛАВА 3

За тобою 
Пойду я следом, человекобог!
В.Шекспир. Буря
Акт 2, сцена 2

- Отрава, - сказал Тренкулов и еще раз вожделенно принюхался к котелку, в котором плескалась прозрачная жидкость из найденной цистерны. - Как пить дать, отрава!
- Спирт отравой быть не может, - веско возразил Степанов, отобрал у Тренкулова котелок и совсем было собрался приложиться к нему вытянутыми в трубочку губами, но артист больших и малых жанров схватил его за руку:
- Постой! А если ослепнешь? У нас такое было на гастролях, понимаешь? Трубы горели, хоть одеколон туда заливай. Вот и нашли на соседней стройке спиритус вини. Да еще на махорке настоянный, представляешь? Утром просыпаюсь, лежу на полу и смотрю на ножку стола, а она такая, будто ее бобры грызли, грызли, да не догрызли. Еще немного осталось, и стол бы упал. Ножка - нахрен!
- И? - шевельнул все так же сложенными трубочкой губами Степанов.
- Я и думаю - откуда у нас в комнате бобры? Долго думал, пока не понял - у меня весь рот опилками забит. Так мне еще повезло. Может быть, опилки, которых наглотался, меня спасли. Других - нет. Кто ослеп, кто оглох, кому совсем не повезло - к бабам равнодушны стали. Представляешь, что такое для артиста баб перестать любить?
- И? - судя по всему, рассказ Тренкулова не слишком обеспокоил Степанова, губы его уже касались края котелка.
- Это все равно, что… все равно, что… - Тренкулов защелкала пальцами от нетерпения. - Все равно, что леснику быть вегетарианцем!
- И? - последнее слово вряд ли было известно Степанову, он воспринял его скорее как экзотические ругательство, распространенное в кругах деятелей культуры.
- Давай лучше я, - Тренкулов даже подскакивал на месте, отчего под кочкой чавкала болотная жижа. - Мне можно. У меня уже иммунитет, понимаешь?
- И-и-ик, - Степанов опустил котелок и теперь смотрел куда-то позади Тренкулова, выпучив глаза и распустив рот. Емкость с драгоценной жидкостью накренилась, спирт тонкой струйкой потек на землю. Тренкулов стремительно подхватил котелок и со вздохом облегчения прижал его к груди. И только потом оглянулся туда, куда смотрел его закадычный друг.

Мохнатое чудище стояло около полузатопленного в трясине трактора. Больше всего оно походило на гориллу, которую Тренкулов как-то видел по телевизору в передаче «В мире животных». Скошенный лоб, тяжеленая челюсть, глазки под мощными надбровными дугами.

- И здесь. Они. Потомки. Каннибалов, - прохрипела горилла.

Тренкулов попятился, споткнулся и сел, лишь чудом продолжая держать котелок со спиртом.

- Сожрали. Племя. Вы. Моё. За. Что. Ответите, - горилла шагнула к ним, и только теперь Степанов и Тренкулов увидели в руке у нее огромную палку с насаженным камнем. Чудище на мгновение замерло, словно выбирая - на чей череп первым опустить дубину, и тут Тренкулова пронзило понимание - где он подобное видел!

- Неандерталец! - сначала прошептал, а затем и заорал он, даже сам не понимая - для чего и кому сообщал о своем открытии. - Живой!
- Живой, - прохрипел неандерталец. - Не. Съели. Вы. Меня.
- Вот, - Тренкулов протянул ему котелок. - Попробуй это.
- И-и-и, - издал горестный горловой звук Степанов, наблюдая как чудище берет из рук Тренкулова котелок, принюхивается, морщится, но все же прикладывается к нему и одним глотком осушает до дна.
- Смолкли. Голоса. Ушедших. Предков, - неандерталец выронил дубину, нахлобучил котелок на голову. - Так. Просто. Спас. Меня. Человекобог.
Чудище бухнулось на четвереньки и подползло к Тренкулову:
- Еще. Еще. Еще. Отдам. Вам. Всё. Что. Вы. Хотите. Калибан. Служить. Готов. Тебе. Калибан. Калибан, - он завыл, распластался в грязи перед опешившим актером.

Калибан неожиданно ловко для его волосатого и нескладного по человеческим меркам тела перепрыгивал с одной полузатопленной машины на другую, отчего те опасно раскачивались, будто их держали на плаву невидимые в черной воде надувные плоты. Тренкулов почти выбился из сил, но хуже всего приходилось грузному Степанову, который, в отличие от щуплого актера, прыгать не мог, и перебирался от одной завязшей в болоте машины к другой по выступавшим из воды кочкам.

- Хорошая идея тебе в голову пришла, - пропыхтел он во время короткой передышки. - Напоить дикаря спиртом. И, судя по всему, пошел ему на пользу он.

Тренкулов утерся обшлагом пиджака:

- Историю завоеваний дикарей я вспомнил к счастью. Вино - вот главное оружие, которым дикарей смиряли. И ты хорош, к тому же. Как о золоте тебе идея славная явилась?
- Давно я знал про слухи о пропавшей здесь машине, что из артели золото везла на сдачу в Братск. Говорили, что бандиты ее перехватили, но я тому не верил. И оказался прав! - Он хлопнул Тренкулова так, что тот чуть не сверзился в трясину.
- А если Калибан нам лжет? Он заведет в болото нас и там сожрет, иль в жертву принесет тем предкам, о которых все толкует без перерыва на обед и ужин.
- Макаки простодушны. Что с обезьяны взять? Особенно, когда ты обещал опять налить чудесного напитка. Цистерна та, что мы нашли, - воистину еще одно сокровище для нас. Нет, не умеет лгать горилла. Доверчива и простодушна.

Тренкулов хотел еще что-то сказать, но перед ними возник Калибан:

- Пора. Идти. Я. Чувствую. Зов. Предков. В. Голове. Опять. Дай. Мне. Глоток.
- Э, нет, приятель, - Степанов демонстративно вытащил из кармана наполненную бутылку, покачал ею. - Пьянству - бой! До самых пор, пока мы золото обещанное в руках держать не будем. Пусть трубы погорят еще немного, но будет для тебя подспорьем то бульканье, что из сосуда слышно!

Тяжелый вой огласил болота. Почва под ногами приятелей дрогнула, они не удержались на ногах и плюхнулись в жижу. Калибан распластался по грязи:

- Тише. Сюда. Идет. Молчите. Тише.
- И-и-и, - начал было Степанов, но тут же замолк, так как увидел огромную тень, что двигалась по болоту, скрываясь за плотной дымкой испарений.

Тень приближалась, увеличивалась в размерах, становясь неохватной для взгляда. Почва вздрагивала сильнее, по черным лужам прокатывались волны. Застонали торчавшие из топи грузовики, трактора, цистерны, будто живые существа, потревоженные в своей дреме.

Колоссальных размеров лапа опустилась рядом с сидящим на корточках Степановым. Из под роговых наростов хлестнула грязь, окатив лесничего с головы до пят, но он даже не сделал попытки утереться. Лапа поднялась, исчезла, оставив после себя трехпалый отпечаток такой величины, что в нем уместился бы грузовик.

- Что это? - простонал Тренкулов, когда тень растаяла, а почва перестала содрогаться.
- И-и-и… знать не ведаю, и думать не хочу, - Степанов трясущимися руками вытащил бутылку и присосался к горлышку.
- Чудище. Обло. Огромно. Стозевно, - сказал Калибан и тут увидел как из бутылки стремительно убывает драгоценная жидкость. - Нет! Оставь! Ты! Обещал! Потомок! Каннибалов! - Он неуклюже бросился к Степанову, но споткнулся о выставленную Тренкуловым ногу, упал, завыл отчаянно, пополз дальше, и тут на его голову обрушился страшный удар железкой, потом еще один. Кровь брызнула, кости черепа хрустнули.
- Ты что наделал, дурень? - только и смог вымолвить Тренкулов, взирая на Степанова, заляпанного кровью Калибана. Лесничий, словно не веря произошедшему, посмотрел на зажатую в руке железяку, невесть откуда взявшуюся, разжал пальцы, поднес к губам бутылку и сделал последний глоток. Спирт в ней иссяк.


Продолжение следует...





_________________________________________

Об авторе: МИХАИЛ САВЕЛИЧЕВ

Михаил Савеличев родился и живет в г. Казани. Окончил Казанский государственный университет по специальностям «астрономия» и «экономика». Кандидат экономических наук. Женат, воспитывает двоих детей. В числе наиболее значимых фантастических произведений повесть «Возлюби дальнего» и роман «Чёрный ферзь» - вольные продолжения классических историй братьев Стругацких. Роман «Крик родившихся завтра» вошёл в номинационный список премии «Новые горизонты».шаблоны для dle 11.2




Поделиться публикацией:
168
Опубликовано 04 авг 2017

© 2016-2017 Континуум Правовая информация /
ВХОД НА САЙТ