facebook ВКонтакте twitter
Электронный журнал фантастики. Основан в сентябре 2016 года.
Выпуск №4

Юлия Зонис. ЛЕТУЧИЙ ГОЛЛАНДЕЦ

Юлия Зонис. ЛЕТУЧИЙ ГОЛЛАНДЕЦ
(рассказ)


Крыса жрала рукопись. В общем-то, резво. В общем-то, с аппетитом. Но поэт Черноухов, сидевший в соседней клетке, — личность злая и ехидная — не преминул заметить:

– А у Маевской все равно лучше жрет. У нее пасюк, говорю, откормленный, с твою башку размером. А у тебя тощий. Сбежит скоро. Хе-хе.

Иванову захотелось чем-нибудь запустить Черноухову в голову, но под рукой ничего не нашлось, кроме жестяной кружки для воды. А расставаться с кружкой было глупо — другой не выдадут. Потом, она крепилась к решетке на длинной, противно звенящей цепочке. Хрен порвешь. В общем, Иванов кинул только презрительный взгляд, а Черноухову с тех взглядов — как с гуся вода. Все соскальзывало. Потому что сам он был скользкий, сальный, в банный день не мылся, так и ходил с жирными, слипшимися сосульками волосами, из-под которых дикой злобой и ехидством горели глаза.

Писал Черноухов много, но все такое плохое, что его крысу тошнило. Странно, что она еще не сбежала, это заморенная, полудохлая тварь. Впрочем, нет, как раз не странно — бегать она явно не могла. Тоже, в общем, метод, хотя и живодерский.

Свою крысу Иванов назвал Федотом и почти любил. Ему казалась, что в серой жирной (жирной-жирной, Черноухов, не надо ля-ля — конечно, не такой шарик с ушами, как у Маевской, но вполне откормленный экземпляр) тушке теплится разум. Не то чтобы крыса действительно могла оценить стиль и слог предлагаемого к съедению текста. Однако вот парадокс — лажи они не жрали. У Черноухова, этого комка слизи, крыса была еще жива только потому, что в его стихотворной лабуде нет-нет да и проскальзывала талантливая строчка. С крысой Маевской разговор отдельный. Тут Иванов подозревал женскую солидарность. Маевская со своей крысой были как две подруги, а кума куму не выдаст. Ее крыса даже плодилась. Нажрется любовного романа — и давай крыситься розовыми голыми червячками. За это Маевскую хозяева любили, отвели ей роскошную камеру, с розовыми занавесками поверх решетками и белым унитазом. Унитаз, впрочем, был чисто декоративным — ходила Маевская, как и все, в парашу. А в остальном обстановка стандартная: койка, стол, табурет, пишущая машинка. Сверху доски палубы, где хозяева. Снизу доски трюма, где мы. Может, все это хозяева как-то по-особенному называли, Иванов не знал. И знать не хотел. Он ведь не писал на морскую тематику, как, скажем, Дубовик в третьей клетке справа. Иванов писал рассказы. Сатирические. Про жизнь. Хотя с чувством юмора у него было не очень, а другой жизни, кроме трюма на пиратском корабле, он не видел.

Иванов уже собирался ответить на подколку Черноухова как-нибудь остро и сатирически, но тут из клетки Маевской донесся непристойный, нечеловеческий какой-то визг. Черноухов метнулся, приник к решетке с противоположной от ивановской стороны, где он предусмотрительно проковырял дыру в розовой занавеске и часто смотрел, как Маевская, сидя на унитазе, строчит свое любовное порево.

Затем снова повернулся к Иванову, весь уже белый, даже под слоем грязи заметно, какой белый.

– Сдохла! - одними губами прошептал он.

Потому что вслух такое не говорят. И тут же зарыдала, завыла за розовой занавеской Маевская.



По доске она шагала молча. Доска под ее немаленьким весом поскрипывала, Маевская до последнего сохраняла сходство со своей жирной, вечно беременной крысой. Та и сдохла-то родами, разродившись одним маленьким дохлым крысенком. Что-то такое было в последнем романе. Не то. Исписалась? Или, наоборот, сознательно хотела со всем покончить, думал Иванов. Такое тоже бывало, не нет, не тот случай. Однако было какое-то противоречие в том, как Маевская стенала над дохлой крысой и как шагала сейчас по доске — даже гордо, наверное, отклячив широкий зад. На палубе двумя рядами оцепления стояли хозяева. Лиц их, понятно, никто и никогда не видел, лица были скрыты за аватарами. Черный флаг на рее приспустили. Все-таки скорбное событие. Одной крысой меньше. Она не сбежала. Она умерла. Но Маевская все равно шла по доске над чем-то бездонным, кипящим, яростным и бессмысленным, что хозяева называли морем, а Черноухов почему-то сетью, хотя на самом деле оно было, конечно, пустотой.

«А что бы мы делали без этой их приметы, - думал Иванов. - Чем бы занимались? Для кого бы писали, кого бы кормили?».

Это вопросы, которыми задаются в юности, или вот как сейчас, когда кто-то из своих — противных, но своих — идет по доске.

Крысы не должны сбегать с корабля. Если крысы сбегут с корабля, корабль утонет. Крыс надо кормить. Их надо кормить рукописями, ничего другого корабельные крысы на пиратских судах не жрут. Такова жизнь.

– Се ля ва, - ясно, но с каким-то оттенком глума проговорил за плечом Черноухов.

Иванов вздрогнул и оглянулся. Черноухов щерил желтые зубы в ухмылке — как будто это он очень ловко устроил все так, что крыса Маевской умерла, разродившись дохлым крысенком.

Широкозадая фигура на доске пошатнулась, попыталась нащупать ногой несуществующее дерево и молча нырнула за край. Всплеска не было. Его никогда не было.


Вообще-то Иванов писал повесть. Или даже роман. Свой тайный роман, который уж точно не предназначался Федоту. Роман назывался «Летучий голландец». На первый взгляд, это и была история пирата, неистового голландца Ван дер Деккена, погубившего молодую пару и проклявшего себя самого, а заодно и весь экипаж. На самом деле Иванова интересовал не сам Ван дер Деккен, личность, конечно, куда более колоритная, чем прятавшиеся за аватарами хозяева этого судна. И не загубленная парочка. Иванова волновал другой вопрос: а можно ли было вообще избежать проклятия? С упорством грызущей шпангоут крысы Иванов раз за разом переписывал роман, уводя «Летучего голландца» как можно дальше от шумной, яркой, пахучей пристани в Ост-Индии, где молодые люди ожидали попутное судно. Он швырял капитана в ледяные поля Арктики, загонял в сумрачную Неву, отправлял к границам Патагонии — но с угрюмой неизбежностью пути молодоженов и капитана пересекались. Над ними словно смеялась судьба. Один раз Иванов даже попытался уморить девушку, заразив ее тропической лихорадкой. Лихорадка немедленно передалась экипажу, все порты для «Голландца» закрылись, и снова капитан, обратив к небесам неистово скалящееся лицо, выкрикивал свои богохульные слова... Выхода не было.

Роман Иванов писал ночью, при масляном светильнике, стараясь как можно тише стучать по клавишам, чтобы не привлекать внимание соседей и крыс. Утром, невыспавшийся, с кругами под глазами, аккуратно набивал пять-семь страниц сатирических рассказов, чтобы подкормить Федота. Встречая взгляд таких же невыспавшихся, в красных прожилках глаз из соседних клеток, задумывался порой — а неужели мы все тут пишем по ночам? И маринист Дубовик? И почвенник-народник Глебов-Недоримский? И даже, быть может, Маевская? У всех есть свое, тайное, не для крыс? Иванов не знал и спросить, понятно, не мог. В одном лишь он был уверен — Черноухов по ночам не пишет. Утром неопрятный сосед был неизменно свеж, жадно чавкая и булькая, выхлебывал свой жидкий кофе, с аппетитом заедал овсянкой и принимался строчить патриотические вирши. О любви к морю. К кораблю. К хозяевам. И к творчеству. О радостях упорного труда и достойной награде. Его крыса, кривясь, жрала рукопись и всем своим жалким видом, казалось, говорила: «Каналья ты, автор, каналья. Все ты врешь, и текст твой — говно, такое говно, просто жрать невозможно». Федот смотрел на безымянную крысу Черноухова с превосходством. Во-первых, его автор был достойным автором средней руки (о «Голландце» и хитросплетениях судьбы крыс не знал). Во-вторых, обращался к нему по имени и даже иногда снисходил до разговора по душам. Видя черноуховскую крысу, тоже, кстати, весьма черноухую, хотя вообще какую-то драную и бурую, Федот презрительно морщил нос и отходил в сторону, косясь презрительно и важно.

Неприятности начались тогда, когда на корабле появилась молодая пара. Точней даже, не на корабле, а в опустевшей клетке Маевской. Иванов, урвав два часа сна, проснулся злой и мутный и, шатаясь, поплелся к рукомойнику, задев по дороге ногой табурет. Тут он их и увидел. Увидел и захлопал глазами, потому что они были точно такие, ну вот совсем: он смуглый, худой, прямой, видно, что бывший военный из колониального гарнизона, сразу после свадьбы вышел в отставку и едет в метрополию, а она нежная, хотя и загорелая жарким ост-индским загаром, дочь полковника из того же гарнизона. Ее растили, как белый цветок. Он влюбился в нее с первого взгляда, когда прибыл в гарнизон зеленым сержантом. Отец-полковник долго не соглашался. А может, они и не поженились? Может, мгновенно решил Иванов, по привычке засучивая рукава, они решили бежать? Вот в чем дело, эти юноша и девушка сбежали без родительского благословения. Вот в чем кроется первородный грех, вот за что и расплата, а бедный капитан просто попал под раздачу, хотя нет, не так, ведь не бывает наказания без вины...

На этом месте поток мыслей Иванова прервался, потому что девушка, засмеявшись, рванула розовую занавеску и воскликнула:
– Боже, какая пошлость!

Ее спутник неловко улыбнулся и сразу утерял всякое сходство с военным.

– Вы не подумайте, - сказал он. - Ничего такого. Мы просто соавторы. Нам завтра вторую койку поставят, а пока я посплю на полу.

Иванов перевел взгляд на парашу (белый унитаз из клетки таинственно исчез в день гибели Маевской), и ему подурнело. Не замечая этого, юноша продолжал:
– Меня зовут Муравьев, Виктор Эдуардович. А это...

– А это, конечно, Светочка! - радостно заорал внезапно соткавшийся из воздуха Черноухов.
Только что он дрых на койке, всегда поднимался поздно — ну да стихи не проза, крыса его привыкла к голодному пайку в две жалких странички — а вот уже стоял у решетки и энергично тряс руку Муравьеву. Тот выглядел малость ошеломленным.
– Рады! - выкрикнул Черноухов. - Ужасно рады таким очаровательным соавторам. Притом наслышаны! Слухами земля полнится, а уж сеть, хе-хе...
Иванов вздохнул и отвернулся. Черноухов, как всегда, все испортил, хотя куда уж, казалось бы, портить...
– Ой! - взвизгнула девчонка, возможно, что и Светочка. - Ой какая миленькая крыска, глянь, какая маленькая и милая!
Иванов оглянулся через плечо. Светочка (положим, Светочка) совала под нос соавтору крысенка. Одного из прошлого выводка Маевской. Крысенок был полувзрослый, с блестящими глазками и, действительно, довольно милый — особенно если сравнивать с черноуховским уродцем.

Ночью Иванов лихорадочно писал, не обращая внимания на сухой треск клавиш. Картина начала вырисовываться. Стал ясен общий мотив — бегство. Он — военный, дезертировал из гарнизона. Она, невеста, белый цветок Мадраса, сбежала от родителей. И все из-за любви. Откуда им знать, что злосчастный капитан, Ван дер Деккен, тоже в свое время сбежал, сбежал на флот, и тоже из-за любви, потому что любил корабли и море. А, в сущности, все дело в свободе выбора. Возможно, невесте следовало выйти за толстого рыжего лейтенанта. Возможно, военному следовало сгинуть в болотах от малярии, а капитану — стать мельником где-нибудь в своей деревушке в Голландии, погонять осла, навьюченного мешками с мукой. Но они решили иначе. Однако ничто не проходит даром. Почему умерла крыса Маевской?
Иванов вздрогнул, поймав себя на посторонней мысли, и поднял голову. В свете масляного светильника трюм заполнили горбатые тени. Одна тень склонилась над машинкой в клетке знатного мариниста и что-то строчила, кусая ус цвета соли с перцем. Вторая, в клетке справа, бегала из конца в конец своей тесной тюрьмы, размахивая руками, словно выпрашивая у невидимого собеседника вдохновения и убеждая его с помощью очень веских аргументов. В клетке новичков, соавторов, было подозрительно тихо, той тишиной, когда сразу становится понятно — целуются. В щели между прутьями желтыми плошками горели глаза, и Иванов в первую секунду шарахнулся, чуть не опрокинув машинку — и только во вторую узнал Черноухова.
Тот ухмыльнулся неровными зубами.
– Крыса Маевской умерла, потому что Маевская писала роман о Великой Войне. О той, в которой уничтожен был весь мир.
– Что за война? - испуганно спросил Иванов.
– Великая, - строго ответил Черноухов, словно хотел сказать «стыдно такого не знать».
– А если мир был уничтожен, где же мы сейчас? В аду? - нервно хихикнул Иванов.
– Ада нет, - тем же строгим, непохожим на него голосом ответил Иванов. - Разве твой капитан попал в ад?
Иванов вздрогнул и уже по-настоящему отшатнулся. Откуда подлец Черноухов знает про капитана?
– А я читал твою рукопись, - хмыкнул подлец. - Утром, когда ты дрых, входил в твою клетку и читал.
«Но как?...» - подумал Иванов.
– Клетки-то не заперты.
Иванов метнулся к двери, которую отпирали лишь тогда, когда выводили их на очередную показательную казнь, а так даже еду просовывали окошко у самого пола, куда проходили и крысы (по крайней мере, откормленный Федот — тощая крыса Черноухова легко протискивалась между прутьями). Толкнул. Дверь со скрипом отворилась. Мигнул огонек лампадки, горбатые тени дрогнули, оборачиваясь — и Иванов, взвизгнув, как маленький, метнулся на койку и с головой залез под тощее одеяло. Так и пролежал без сна до утра.

– Великая Война, ну надо же, Светка! - расхохотался офицероподобный Виктор Эдуардович.

Светка сморщила нос и покосилась в сторону койки Черноухова. Черноухов лежал под одеялом неаккуратным кулем и храпел так, что крысы разбегались.

– Вы нас извините, - очень громко прошептала Светочка через клетку. - Просто смешно. Это же из нашего последнего романа...

– ...Мы фантасты, - пояснил Виктор Эдуардович.

– ...Романа про Великую Войну. Там сюжет в том...

– ...что вся земля погибла, а сознания людей остались в сети и думают, что до сих пор живы...

– ...но один человек на земле выжил, он ходит и отключает компьютеры...

– ...сервера падают один за другим...

– ...а этим мертвым виртуальным людям кажется, что это Ангел Смерти, они про него сочиняют легенды...

– ...очень успешный роман, больше ста тысяч прочтений на нашем сайте, вот мы и попали сюда...

– ...представляете?

Иванов скоро перестал понимать, кто из соавторов говорит. А, впрочем, какая разница, если несли они полную чушь? Одно слово - фантасты. Даже жалко. Такие тут не приживались. Сначала раскормят крысу до невозможности, а потом как начнет ее, сердешную, полупереваренной бумагой тошнить... и все, пожалуйте на доску.

Иванов даже обрадовался, что эти симпатичные, но глупые ребята при ближайшем рассмотрении оказались совсем не похожи на его героев. На тех — клеймо судьбы, обреченности. А эти просто молоденькие дурачки, которым скоро настанет печальный, но вполне предсказуемый конец.

Между тем девушка продолжала что-то щебетать. Ах да...

– И этот человек, он понимает наконец, что они вовсе не сознания, а книги, их можно читать... и он начинает их читать, и они оживают, потому что книга живет, когда есть читатель. И ему приходится жить и жить. Потому что он понял, что они не мучаются, так?

«Милые, как же вы пишете, если так разговариваете?» - печально улыбнулся про себя Иванов и вернулся к своим делам. Пришло время кормить Федота.


Эта парочка раздражала его своей неуемной жизнерадостностью. Как будто они жили не в клетке на пиратском корабле, а... а где, Иванов представить не мог, и от этого раздражался еще сильнее. И потом, они лезли в его роман. Лезли, противореча замыслу. Они никак не хотели проникаться угрюмой обреченностью, принимая на себя тяжкий крест судьбы и прочее, о чем в ночной тишине медленно и серьезно думал Иванов. Они то угоняли пиратский корабль, то срывали с Ван дер Деккена треуголку и закидывали на рею, то вообще сбегали в Гонолулу, и упорно не желали умирать в морской пучине. Казалось бы, вот и ответ, но Иванову такой ответ не нравился. Во-первых, потому, что капитан оставался наедине со своим проклятием. Во-вторых, они делали все это сами, не подчиняясь его авторской воле и вообще хохоча над ним, автором, во весь голос.

А живые двойники были еще хуже. Они работали в охотку. Они громко обсуждали сюжет своего очередного дурацкого романа, на сей раз что-то про индейцев, джунгли и статую Будды с большим животом, откуда выходили маленькие человечки. Они бегали по клетке, гоняясь друг за другом и швыряясь листками рукописи. Они писали днем, а по ночам двусмысленно молчали. И они любили крыс.

Поначалу Иванов не понял, а потом заметил, что Светочка подкармливает черноуховского доходягу. Вот еще номер! Здешние сидельцы в жизни не кормили чужих крыс, своим бы хватило.

– Ну нас же двое, - виновато и в то же время смешливо морща нос, заявила Светочка в ответ на его упрек. - А Малышок один.

Малышок! Вот еще имя для крысеныша!

– А этот такой тощенький, просто заморыш, - заботливо охала она, протягивая черноуховскому сочные кусочки рукописи.

Крыс жрал с самым довольным видом, будто кормили чем-то вкусным. Федот, шевеля усами, тоже поглядывал заинтересованно — чем это там таким кормят, а нам не дают? Никогда прежде верный крыс Иванова не зарился на чужое, никогда! Сердце сатирика тревожно ныло.


Ночью пришел в гости Черноухов, злой как черт. Чуть не наступил на лампадку с маслом, чертыхнулся, сел мимо табурета — Иванов едва успел подставить стул. Черноухов открыл один опухший глаз, с таким усилием, будто веко было высечено из камня, и мутно уставился на соседа.

- Что скажешь? - неприветливо спросил Иванов.

Ему уже давно стало понятно, что Черноухов пьет. Откуда берет, непонятно. Может, у него там лампадка спиртом заправлена? Или гонит брагу из овсяной каши? Непонятно.

– У п-пиратов беру, - икнул Черноухов в ответ на его мысли.

– Что?

– Ты ж интересуешься, че я такой бухой и где взял. Вот и отвечаю — у п-пиратов.

Иванов вздрогнул. Он редко даже мысленно решался назвать хозяев их настоящим именем.

– А ты думал, - пьяно осклабился Черноухов. - Дверки-то не заперты. Скрип-скрип, скрипят.

– Чего бы тебе тогда отсюда не уйти? - ехидно спросил Иванов, так и не решившийся ни разу самостоятельно шагнуть за дверь.

Сразу рисовалось — пустая палуба, доска и пустота под доской.

– А я х-хожу... ухожу, - буркнул Черноухов, дыхнув перегаром. - Ухожу в кубрик и там жру. И нажираюсь. А потом назад.

– А зачем возвращаешься? - неприязненно поинтересовался Иванов.

– А куда? Никуда. То есть некуда. Сеть... Пустота. В сети дырки. В дырках пустота. Ничего. И кораблик чух-чух...

На этом «чух-чух» Черноухов уронил голову и сначала сонно засопел, а потом и захрапел. Иванов с ужасом подумал, что надо этого урода пьяного как-то перетащить в его клетку, а то утром увидят, застанут... Но Черноухов вдруг сам вздернул голову, встал и неверными шагами вышел из клетки Иванова, ударившись о решетку. И исчез в темноте, где стучали по клавишам горбатые тени.


Когда Федот, игнорируя чахлые остроты Иванова, начал ходить к Светочке и Виктору Эдуардовичу, сатирик начал писать донос. Дело это было непривычное и немного стыдное, но Иванов подбадривал себя тем, что старается не только для себя, но и для всех остальных авторов. Не говоря уже о Черноухове, который в последнее время то дрых беспробудно, не пытаясь даже вскарабкаться на койку, то бродил по ночам, пугая сочинителей свечением глаз во тьме — так вот, не говоря о нем, как об элементе антиобщественном, маргинальном и потому нежелательном, туго приходилось и остальным. Маринист Дубовик грыз пегий ус и ругался. Почвенник-народник Недоримский взывал к классовому сознанию крыс. Детективщик Наумов громко и недвусмысленно строил планы убийства веселой парочки. А те, радостно смеясь, кормили чужих крыс своими трудами. Когда Иванов, решившись все-таки для начала поговорить по-человечески, задал им вопрос: «Зачем?», Светочка недоуменно захлопала ресницами и сказала тоненько: «Им же нравится! А нам не жалко. Мы еще напишем». Виктор Эдуардович улыбнулся глазами и почесал брюшко черноуховского крыса, в последнее время разъевшегося, залоснившегося и утратившего всякое сходство с самим Черноуховым.

Иванов ощутил укол какого-то смутного чувства. Он что-то такое припоминал. Когда-то ведь и ему не было жалко. Он даже подкармливал Федота первыми отрывками рукописи о «Летучем», да-да, кажется, было... Или не было? Сердито тряхнув головой, Иванов дождался ночи и, вместо того чтобы привычно взяться за похождения неистового капитана, вставил в машинку лист бумаги и начал:
«От писателя Иванова. Довожу до вашего сведения, что соавторы Светочка и Виктор Эдуардович...»

Тут Иванова заклинило. Такого еще не бывало, чтобы после первой строки пальцы сами не заплясали по клавишам, выбивая звонкие синкопы — а вот поди ж ты. Он никак не мог придумать, как бы поубедительней донести до хозяев вину авторского коллектива. Ведь хозяев — да прямо скажем, точнее, подумаем, пиратов — интересует что? Чтобы крысы были сыты и прикормлены, чтобы с корабля не сбегали. Так они и не сбегут! Вон как утром, чуть ли не в очередь выстраиваются, так и обсядут кругом клетку фантастов, ждут подачки. И не сказать, чтобы собственный крысеныш авторов был обижен, нет, вырос и разожрался, что твой тюлень. В чем же их можно обвинить?

– А они бумагу не по назначению используют, - проскрипело и завоняло перегаром прямо под ухом у Иванова.

Сатирик отшатнулся, чуть не грянувшись со стула. Над ним навис, светясь глазами, поэт Черноухов.

– То есть как — не по назначению? Для гигиенических нужд, что ли? - клацая зубами, переспросил испуганный Иванов.

Черноухов его страшил. Особенно в последнее время. И не тем, что мысли читал, а просто страшил тем, что давно бы уже его пора отправить гулять по доске — но нет, живет, воняет и другим житья не дает. Было в этом что-то неправильное, нарушающее логичную стройность мира Иванова.

– А я и не живу, - прохрипел Черноухов, игнорируя вопрос. - Меня нет. Я ведь твоя, Иванов, совесть.

– Ха-ха, - неуверенно сказал Иванов. - Какая же ты, Черноухов, совесть? Ты же все время на гадости меня подначиваешь. И донос писать помогаешь.

– А вот такая я. Хреновая я у тебя совесть! - расхохотался Черноухов и направил свет глаз, ярких, как фары грузовика, на клетку фантастов.

Там, на письменном столе рядом с машинкой, выстроилась целая армада бумажных корабликов. Самых разных размеров и форм, но роднило их одно — у всех были розовые паруса. В парусах сатирик Иванов с легкостью признал бывшие занавески Маевской.

На сердце и душе Иванова отчего-то полегчало — сделалось легко-легко, совсем как в детстве, если, конечно, было у него детство. И Черноухов исчез куда-то, испарился, перестав докучать. Пальцы прозаика вновь уверенно застучали по клавишам:
«Довожу до вашего сведения, что соавторы Светочка и Виктор Эдуардович используют казенную бумагу в развлекательных целях, сворачивая из нее кораблики (24 штуки). Далее, вышеназванные Светочка и Виктор Эдуардович уничтожили казенное имущество (занавески), разорвав их на клочки и приспособив в качестве оснащения своих корабликов (паруса). Хочу также отметить, что вышеназванные соавторы кормят крыс некачественным продуктом, основанном не на реальности жизни, а на так называемой фантазии, отчего у крыс может наступить несварение и помутнение рассудка. И более того, объем продукции, производимой вышеназванной парой, заставляет заподозрить их в мошеннических махинациях...»

Писалось хорошо, вольно, свободно, как давно уже не писалось про капитана и его невольных жертв.

Утром Иванов дождался тюремщика с обычной миской овсянки. Когда тот просунул миску в окошечко под дверью, Иванов, деликатно кашлянув, вложил ему в руку листки с доносом. Тюремщик недоуменно заморгал из-под кустистых бровей, шмыгнул носом. Он перевернул бумагу так и этак, попробовал читать ее вверх ногами — и сатирику сразу сделалось ясно, что тюремщик совершенно неграмотен. Еще раз прокашлявшись, Иванов открыл рот, чтобы предложить отнести бумаги к начальству на верхние палубы, но тут бородатый надзиратель свистом подозвал пробегавшую мимо крысу и протянул ей листки. Крыса уселась на задние лапки, деликатно взяла донос тонкими розовыми пальчиками и сожрала в мгновение ока. Сердце Иванова рухнуло куда-то на океанское дно. Кажется, он не испытал бы столь сильного горя, даже если бы Федот в один прекрасный день целиком съел «Летучего голландца». Так, наверное, чувствует себя мать, видя гибель любимого детища. Иванов отвернулся к койке, медленно рухнул на нее и закрыл глаза.

– Ой, Иванов, вам плохо? - крикнула Светочка через пустую клетку Черноухова. - Дяденька пират, дорогой, посмотрите, Иванову там плохо.
– Мне хорошо, - хмуро сказал Иванов. - Мне, деточка, уже хорошо.


Черноухов покончил с собой, тем раз и навсегда доказав, что никакая он не совесть Иванова, а просто психически неуравновешенный субъект. Как-то днем по клеткам побежало волнение. Это было не похоже на обычную показательную казнь, когда тюремщики открывали двери и сгоняли всех на палубу. Нет, по трюму словно бы ветер прошелся, распахивая клетки. Иванов и сам не понял, каким образом ноги вынесли его сначала в глухую утробу корабля, затем протащили вверх по трапу, и вот уже он на палубе, вот свет бьет по глазам, вот тревожный воздух, соль, крики чаек, полоскание настоящих, не розовых парусов над головой. Черноухов стоял на доске, только никакого оцепления на сей раз не было. Вообще хозяев на палубе не было. Корабль словно вымер, не считая выбравшихся на свет обитателей трюма. Они угрюмо моргали, как разбуженные совы, глядя на номера Черноухова. А Черноухов веселился от души. Он прыгал на доске: вверх-вниз, вверх-вниз. Доска с тугим звоном пружинила.

– Эй! - орал Черноухов. - К вам! Обитателям гнусных нор! К вам, не знавшим, что значит духовный голод! К вам, пропитателям грызунов! К вам поднимаю свой голос!

Поднятый голос сносило крепким и просоленным морским бризом в сторону кормы. Неизвестно, что бы еще сказал поэт, но тут доска спружинила особенно резко — и, проделав в воздухе удивительное сальто, Черноухов полетел вниз, мимо доски, в кипящую пустотой бездну. Иванову показалось, что, пролетая мимо фальшборта, тот успел показать ему средний палец.


По возвращении в трюм Иванова ждал удар, куда более сильный, чем самоубийство плохого поэта Черноухова. Его клетка — родная, за долгие годы ставшая привычной и даже уютной клетка — была не пуста. В первую секунду Иванову с перепугу показалось, что это призрак Черноухова сидит на корточках перед койкой и перебирает страницы рукописи. Но нет. Это была Светочка. Увидев Иванова, она подняла похудевшее за последние недели лицо. Загар, такой живой и яркий в первые дни, полинял, но оттого лишь живей блестели темные глаза Светочки. Она улыбнулась, сверкнув ямками на щеках.

– А Черноухов правду сказал. У вас потрясающий роман, просто потрясающий. Я бы очень хотела так писать...

Иванов стоял, глотая воздух и не зная, что сказать в ответ.

– Только очень печальный, - продолжила Светочка. - Почему вы его не закончите?

Ухмыльнувшись, как мертвец, Иванов наконец-то обрел голос и прокаркал:
– Потому что странствиям «Летучего» нет конца. Потому что корабль и его капитан обречены вечно скитаться, так и не приблизившись к берегу. Потому что они прокляты.

Светочка слушала, склонив голову к плечу и чуть хмуря чистый лоб. Потом, поняв, что больше ничего Иванов не скажет, замотала головой:
– Нет-нет-нет. Ах, как вы не правы. Все было совсем не так.

– А как же? - спросил Иванов, чувствуя, как сердце его охватывает ледяное спокойствие.

Он уже даже способен был иронизировать, но хотел прежде выслушать, что скажет глупая девчонка.

– Все дело в том, что эти двое ошиблись. Понимаете, они прибежали на пристань — а там такая суматоха, и они спешили, потому что следом гнался отец-полковник с целым кавалерийским полком — так вот, они сели не на тот корабль. Точнее, вообще не на корабль, а на отражение корабля. В то время в Бенгальском заливе была очень чистая вода, так что отражение почти невозможно было отличить от настоящего судна. И никакого проклятия не было. Просто все их поступки с этой минуты стали неправильными. Ведь в отражении все наоборот — тебе надо плыть вправо, а ты плывешь влево, а так, конечно, берега никогда не достичь. И отражению капитана тоже стало плохо. До этого он и не думал ни про какой берег, потому что любил и знал только море, но тут на судне появилось двое настоящих, и ему вдруг запало в голову добраться до берега...

Иванов, устав от этого бессмысленного щебетания, утомленно прикрыл глаза. И все же выдавил:
– Так как же, по-вашему, им следовало бы поступить?

– Кончено же, прыгнуть за борт, - хрипло прошипел Черноухов, обдав перегаром.

Иванов подпрыгнул и открыл глаза. Никакого Черноухова рядом, разумеется, не было — ведь он упал за борт. Светочка, так и сидевшая на корточках рядом с койкой, хмурилась теперь уже озабоченно.

– Вам плохо?

– Нет, мне хорошо, - повторил Иванов, как в тот раз. - Мне, деточка, уже хорошо.

Светочка еще смотрела на него несколько секунд, а затем встала, аккуратно положила рукопись на стол и, пожав плечами, вышла из клетки.


Ночью Иванов впервые самостоятельно открыл дверь. Наверное, он должен был что-то чувствовать — ужас, или восторг, что-то. Но не почувствовал ничего. Прокравшись мимо пустой клетки Черноухова, где пил и плакал осиротевший крыс, Иванов подошел к той, где жили Светочка и Виктор Эдуардович. Сатирику казалось, что глаза его светятся, как фары грузовика, выхватывая из темноты клочки, обрывки: вот рука Виктора Эдуардовича на плече Светочки, вот носик Светочки, уткнувшийся в шею Виктора Эдуардовича (и тут солгали — говорили ведь про две койки), вот стол, вот флотилия корабликов, листки рукописи, разбросанные по полу, а вот и пишущая машинка.

– Ха! - беззвучно сказал Иванов, и лицо его осветила улыбка безумного ликования.

Он аккуратно собрал все машинописные листки, запихнув их под куртку. Оставил только кораблики, те все равно были свернуты из чистой бумаги и к делу не пригодны. Затем, тихо ухнув от натуги, поднял тяжелую, как камень, машинку и, пятясь, вылез из клетки. Светочка сонно забормотала и заворочалась под рукой Виктора Эдуардовича. Сатирик облился потом, но девушка только поуютней пристроила носик к шее соавтора и снова засопела. Пронесло.

Глядя только себе под ноги и не прислушиваясь к стуку клавиш, не вглядываясь в пляску горбатых теней, Иванов пересек трюм, поднялся по трапу и вышел на палубу. Не было ни ветра, ни звезд, только грузными тенями ворочались над головой паруса. Размахнувшись, сатирик швырнул машинку за борт, а потом, тихо хохоча, принялся рвать и швырять туда же листки чужой рукописи. Над бездной закружилась белая метель — впрочем, быстро иссякнувшая. Всплеска, как всегда, не было.


Следующим утром все шло, как обычно: розовые блики на парусах, бриз, вопли чаек, вздохи толпы, двойная шеренга оцепления. Иванова, правда, ждало после выхода на палубу небольшое потрясение. Один из хозяев, стоявший в шеренге лицом к нему, в аватаре то ли тигра, то ли кривящейся мартышки, вдруг взял да и сдвинул маску. Из-под маски Иванову подмигнуло его собственное, ивановское лицо — подмигнуло и пропало, вновь сменившись зыбкой мартышечьей мордой. Сатирик утер выступивший на лбу пот и обратил взгляд на доску. Доска была широкой, двойной — для соавторов.

Виктор Эдуардович стоял, понурившись, и растерянно тер глаза, как очкарик, внезапно оказавшийся на улице без очков. Светочка его подпирала. Ее чистый лоб прорезала вертикальная морщинка.

– Мы честно старались... - начал Виктор Эдуардович, и голос его сорвался.

Светочка дернула соавтора за рукав, а потом заговорила сама.

– Мы честно-честно старались, - сказала она. - Только сели не на тот корабль, понимаете? Но это бывает, правда-правда. Люди часто садятся не на тот корабль. Играют не за ту команду...

Тут Иванову показалось, что Светочка смотрит на него, и он поспешно отвел взгляд. Теперь Иванов смотрел на большие резиновые сапоги мариниста Дубовика. На сапогах была грязь. Интересно, откуда на корабле такая рыжая глинистая грязь?

– Но мы все исправим, - звонко заявила Светочка. - В следующий раз мы не ошибемся.

«В какой следующий раз? - уныло подумал Иванов, глядя на рыжую грязь. - Нет у вас никакого следующего раза, матушка. Так, пустота. Может, явишься мне еще разок в виде призрака, как Черноухов, да и то вряд ли — до его настырности тебе далеко, хотя и кормишь чужих крыс и лазаешь по чужим клеткам...»

Иванов поднял глаза как раз вовремя. Светочка завершила речь и, по-прежнему держа соавтора за руку, решительно развернулась спиной к зрителям. И тут Иванова отчего-то обуял страх. Он еще пытался понять, где источник этого страха, когда в толпе кто-то тихо ахнул. И понеслось: «Смотрите, смотрите, под ноги смотрите!».

Иванов послушно посмотрел под ноги. Под ногами шли крысы. Много крыс. Каждая несла на серой спине белый бумажный кораблик с розовым парусом. Иванов отвесил челюсть.

– Дави! - крикнул кто-то.

Другой отозвался:
– Лови!

Но было поздно. Иванов пропустил тот момент, когда Виктор Эдуардович и Светочка шагнули с доски, но зато услышал звонкий, торжествующий «ПЛЮХ!». Толпа, сминая оцепление, ринулась к борту. Иванова прижали, но из-за плеча тигрообезьяны он увидел все. Увидел, как две головы — светловолосая и темноволосая — вынырнули из невесть откуда взявшегося сине-зеленого моря. Как крысы одна за другой попрыгали за борт, унося белые кораблики. А когда крыс на корабле уже не осталось, увидел, как вода поднимается все выше, захлестывая палубу, встает стеной, услышал крики: «Спасите, тонем!» - но сделать уже ничего не мог. Он мог только смотреть сквозь толщу воды, как смотрят, наверное, из отражения на поверхность реального моря, такую близкую и такую недостижимую. Он увидел, борясь с темнотой в глазах, как там, наверху, складывается что-то большое, белое, что-то под ярким, розовеющим в рассветных лучах парусом — а потом пустота сомкнулась над тонущим судном, и писателя Иванова не стало.







_________________________________________

Об авторе: ЮЛИЯ ЗОНИС

Родилась в Рустави. Училась на биофаке МГУ, закончила высшую школу Файнберга (институт Вайцмана) по специальности «клеточная биология». Стажировалась в Англии и Канаде. Призер многих сетевых литературных конкурсов. Первая бумажная публикация состоялась в 2005 году. С тех пор Юлия опубликовала семь романов, авторский сборник рассказов, многочисленные рассказы и повести в сборниках и фантастической периодике. Лауреат премий «Интерпресскон», «Бронзовый Роскон», «Бронзовая улитка», «Портал» и пр. Член Союза писателей Санкт-Петербурга с 2014 года. С 2011 года проживает в Санкт-Петербурге, занимается литературой и переводами.шаблоны для dle 11.2




Поделиться публикацией:
27
Опубликовано 07 дек 2016

© 2016-2017 Континуум Правовая информация /
ВХОД НА САЙТ