Рассказ
Васильев проснулся и лежал. В густой тьме, окружавшей его, не определялись даже предметы обстановки. Рядом громко сопела жена, видимо, простыла накануне. — Лежи-не-лежи, а все равно вставать, — подумал Васильев и продолжил лежать.
Постепенно потолок стал светлеть, от него отделилась люстра. Потом стали проявляться стены, гардероб, ночной столик. Когда стали видны узоры на обоях и полоски на шторах, сработал будильник. Васильев лежал.
Жена высунула из-под одеяла руку и толкнула Васильева в плечо. Тот выключил будильник и сел на кровати. С полминуты он сидел, потом почесал поясницу и пошел в туалет.
Васильев сидел на унитазе и курил. На кухне скрипнул кран, загремела о дно кастрюли вода. — Бля, опять геркулес, — подумал он и выбросил окурок.
Полоска на бритвенном станке стала совсем белой. Значит, лезвие вконец затупилось. Васильев пустил горячую воду, стал набирать ее в ладони и отпаривать щеки. Когда кожа покраснела, он намылился и долго скреб щетину. Потом смыл все и ткнулся в полотенце — жгло все лицо.
В дверях кухни он столкнулся с женой: — Довари! — бросила она. — Солила?
Она не ответила. Васильев зачерпнул ложку каши и долго дул на нее. Попробовал — не солила.
Потом они сели друг против друга и стали есть: — Тебе к скольки? — К девяти. — Ты же говорил, они с восьми работают. — Контора с девяти. — Тебя точно возьмут? — Не знаю, с мастером я договорился. — Как будто мастер что-то решает. — Сегодня скажут. — Хорошо бы взяли. — Не возьмут, к Игорю пойду. — Ты же говорил, у Игоря совсем не платят. — А я временно. — У тебя все временно.
Васильев положил пустую тарелку в раковину: — Спасибо.
И подумал еще: — Бля, опять геркулес.
Потом он долго шел тихим безлюдным переулком и слышал свои шаги. Хотел закурить на ходу, достал сигарету, поджег ее и почти успел затянуться…
Но как только переулок кончился, на него набросился шквальный ветер.
Это случилось сразу на площади, первым порывом выбило сигарету, вторым сдуло с ног…
Он хотел было подняться, но его снова бросило об асфальт и понесло. Он кувыркался, бился локтями, глотал песок, отбивался от листьев.
Вокруг стоял страшный гул, звенели стекла, Васильева тащило… Ему удалось сгруппироваться, он обнял руками голову и подогнул колени. Кувыркаться стало удобней, но на куртке треснула молния, и из внутреннего кармана выскочили документы. Паспорт он успел поймать, но трудовая завертелась в пыльном вихре.
Васильев метался по земле и временами видел свою серую книжицу. Вот от нее оторвался и покатился советский герб, вот пружинами выстрелили линии таблиц. Буквы, потеряв опору, ссыпались со страниц и закружились на ветру.
Рабочая история Васильева, вся его жизнь трескалась на осколки. Трудовые дни и годы вперемешку с комьями грязи, опилками, цементной пылью валилась из документа. Вот пошла доска-пятидесятка, из того неудачно сворованного штабеля, по милости которого, Васильева выперли с последней работы. Деревяшки одна за одной бились о землю, трескались и разлетались в щепки. Затем начало вышвыривать знакомых мужиков — Колян, Мишка, Рябой, другие — все кричали, матерились, бились оземь головами… За ними выскочил мужик в сварной куртке, с электродом в руке. Упал, тут же попробовал встать — сдуло, бросил маску и в страхе обхватил голову. А за ним, со скрежетом и лязгом, выехал и развалился на куски сварочный аппарат.
Васильев было подумал — «Сон все это»! Но тут его ударило спиной об бордюр. — Ыыыы, — взвыл он, чувствуя каждый позвонок. — Какой уж тут сон!
А ребята из книжки кричали: «Оглянись! Оглянись, Васильев!».
Последних из тех, что падали, он уже не узнавал. В сознании держался еле-еле, больше из страха потерять трудовую. Слышал только, что они кричали, и кричали все одно — «Оглянись!».
Так его протащило до центрального сквера. Там трещали и гнулись до земли тополя. После была лестница. Васильев кубарем слетел по ней… и подумал еще: «тупик Монастырский, как пить дать!». Еще пару улиц и его прижало к двери седьмого строительного управления. Ветер внезапно стих. — Твою мать, часы разбил! — он сидел на ступеньках перед проходной и оглядывал себя. Трудовая книжка лежала рядом на асфальте. Васильев аккуратно взял ее и стал собирать растерянные записи. В туалете он умыл лицо и залепил бумажкой ссадину. — Опаздываете! — упрекнул начальник отдела кадров. — Извините. Там ветер сильный… и это… — Что у вас с лицом? — Порезался.
Кадровик листал васильевскую трудовую: — В книжке-то свободного места нет. Все бегаете, и к нам, небось, ненадолго! А?
Васильев молчал. — Вот, мастер Зимин хорошо о вас говорит. Рекомендует… — Я с ним до армии еще работал, на пилораме… И потом тоже! — Вижу-вижу! Я давно в кадрах, мне книжка трудовая лучше любого мастера о человеке расскажет. Трудовая — не просто документ, трудовая — это и есть вся жизнь человека! Поощрение у вас, смотрю, имеется… Это хорошо!
Васильев сглотнул слюну и огляделся — хорошая контора, линолеум свежий, обои что надо! Сколько платить будут, интересно?
Кадровик тем временем копался в книжке. — Вот только не знаю, в какую вас бригаду… — В столярную, в какую же еще! — Так вы ведь и сварщиком были, а сварщики наши на сдельной. У них за месяц больше выходит. Так что? — Да я варю так себе… — Потолочный шов держите? — Какой там! Могу прихватить где-то по мелочи и то, бывает, соплей навешаю. — Ну, тогда к Зимину.
Васильев вздохнул и поднялся. — Получите спецодежду, инструмент, и с обеда приступайте. Я вас сегодняшним числом оформляю…
Васильев сразу к двери, открыл уже… А кадровик ему: — Зимин говорил, вы в институте учились?
Опытный попался кадровик, взял и раскорячил в дверях напоследок. — Не доучились, значит? — Бросил, — буркнул Васильев и поковылял к столярке.
Кое-как отстоял смену и домой. Пешком идти сил не было. Васильев залез в автобус. Расслабился, расплылся по сиденью и закрыл глаза: — Ну и денек!
Затарахтел мотор, «пазик» тронулся. Город был спокоен, дома стояли по местам, деревья не шевелились, горели фонари. Все как надо.
Васильев прятал лицо в воротник порванной куртки и трясся. Вдруг он почувствовал чужую руку на плече и застыл. — Проезд оплачиваем! — рука ослабила хватку.
Васильев вынул из кармана комок мятых денег, рука забрала их. А Васильев так и не оглянулся.
Трудовая книжка лежала в отделе кадров, скрепкой к ней была приколота карточка с надписью «Васильев». Все, что утром из нее выпало, все, от буквы до буквы, осталось по-прежнему.